Лента контента

Дима вдавил газ на Свердловском. Чёрный бумер — двадцатилетняя трёшка, крашеная дважды, с трещиной через лобовое — дёрнулся и пошёл. Фары выхватывали куски проспекта: опрокинутая маршрутка, россыпь стекла, чей-то ботинок посреди полосы. Один ботинок. Это почему-то было хуже всего — один.

Светофоры сдохли позавчера.

Из магнитолы — кассетной, он так и не сменил на нормальную, всё руки не доходили — тянулась «Алтайка». Петкун пел про Катунь-реку, про серое небо среди синих гор, и Дима подумал, что Алтай сейчас, наверное, ещё держится. Горы. Мало людей. Там, где мало людей, — там, может, ещё ничего.

Челябинск — не Алтай.

Челябинск — это полтора миллиона. Было. Сколько сейчас — живых, в смысле, по-настоящему живых, — он не знал. Тысяч двести? Сто? Считать некому. Сети нет. Телевизор показывает помехи, и помехи эти — единственное зрелище, которое не пытается тебя сожрать.

Кассета заела. «Золотой орёл, ты лети ту-ту-ту-ту...» — заикалась магнитола, и Дима врезал ладонью по панели. Кассета прокрутилась, встала на место. «...Отыщи стрелу и верни назад.» Он усмехнулся — горько, одним уголком рта. Стрелу. Верни. Как будто можно что-то вернуть.

* * *

Метеорит упал тринадцать лет назад. Февраль тринадцатого года. Дима тогда учился на третьем курсе ЮУрГУ, стоял на балконе общаги и курил, когда небо треснуло. Ну, не треснуло — рвануло белым, и потом грохот, и стёкла, и вой сигнализаций по всему Ленинскому. Весело было. Шутки, мемы, «Челябинск — город, где даже метеориты не страшны». Наша раша. Патриоты, мать их.

Никто не спрашивал, что было в том камне. Учёные ковырялись в осколках, нашли оливин, пироксен, ещё какую-то минералогическую чепуху. Опубликовали статьи. Получили гранты. Разъехались.

А камень лежал в музее. Большой кусок — под стеклом, с подсветкой, красиво. Маленькие осколки продавали на Авито. Дима сам купил один — Наташке подарил на восьмое марта, ей понравилось, она носила на цепочке.

Наташка.

Он сжал руль. Не думать. Просто — не думать.

* * *

Кафе «Сладкое место» на Кирова он проехал на семидесяти. Краем глаза — витрина цела, внутри темно, и кто-то стоит за стойкой. Стоит неподвижно, чуть наклонившись, как будто разглядывает меню. Или то, что осталось от меню.

Они с Наташкой ходили туда по субботам. Малиновый чизкейк — она всегда брала малиновый, а он — американо и тирамису, но тирамису там делали дрянной, если честно, а малиновый чизкейк был настоящий, с кислинкой, с хрустящей основой. Наташка ела его вилкой, аккуратно, а потом облизывала уголок губ — левый — и это было...

Стоп. Не сейчас.

Тот, кто стоял за стойкой, повернул голову. Медленно, рывками — словно часовая стрелка, которая заедает. Дима не стал смотреть дальше. Бумер рыкнул, ушёл вперёд.

* * *

Началось три недели назад. Или четыре — он путал. Сначала новости: вспышка непонятной инфекции на ЧМЗ. Потом карантин. Потом нацгвардия на въездах. Потом — тишина в эфире, и нацгвардия, которая тоже... ну. Перестала быть нацгвардией.

Слово «зомби» первым произнёс Лёха-Тату. Диму передёрнуло, когда он вспомнил. Лёха — тату-мастер с Труда, здоровый, весёлый, с руками, забитыми от запястий до плеч — набил себе на шее зомби-морду ещё в девятнадцатом. Ржал: «Это ирония, Димон, постирония». Голова мертвеца с вываленным языком, зелёная, мультяшная. Когда Дима видел его в последний раз, Лёха сидел на корточках посреди двора на Доватора и ел голубя. Сырого. Татуировка на шее — та самая, зомби-морда — глядела на мир, пока Лёхины зубы рвали перья.

Шутка судьбы. Вот уж действительно — постирония.

* * *

На Университетской набережной Дима остановился. Мотор тарахтел на холостых, «Алтайка» давно кончилась, кассета крутила тишину. Бензина — четверть бака. До Миасса хватит. Может, до Златоуста. Дальше — пешком, если повезёт.

Справа — билборд. Реклама нижнего белья: блондинка в кружевном чём-то, декольте на пол-экрана, улыбка в тридцать два. Билборд накренился, подсветка мигала — один диод из десяти ещё жил, и блондинка то появлялась, то тонула в темноте, как привидение с силиконовым бюстом. Из-за билборда вышла женщина — голая по пояс, босая, в обрывках чего-то, что когда-то было юбкой. Двигалась она неправильно. Ноги — нормально, а руки волочились, словно не её; будто пришитые наспех, на живую нитку.

Дима включил первую. Бумер тронулся.

* * *

Он думал о метеорите. Все думали — потом, когда стало понятно. Когда какой-то вирусолог из Новосибирска — имя Дима не запомнил, бородатый мужик с ютуба, из тех, кого раньше звали фриками, — выложил ролик за день до того, как интернет лёг. Осколки. Минералы. Внутри — не оливин. Внутри — что-то, что оживало при температуре тела. Тридцать шесть и шесть. Человеческое тепло.

«Метеорит упал не зря», — сказал бородатый, и камера тряслась, и за окном у него что-то стучало в стекло, мерно, как метроном.

Наташка носила осколок на цепочке. На груди. При температуре тела.

Он увидел её на пятый день. Она стояла у подъезда — их подъезда, третий этаж, окна во двор. Стояла и смотрела вверх, на их окно. Лицо — её лицо, только серое, как газетная бумага. Осколок всё ещё висел на цепочке — маленький, тёмный, поблёскивал.

Он позвал. Она повернулась.

Глаза — не её. То, что было в глазах, — не она. Что-то чужое; что-то, что прилетело из-за чёрт знает каких звёзд и теперь смотрело на него через Наташкины зрачки, карие, которые он целовал, в которые смотрел тысячу раз, — и не узнавало его. Нет. Хуже. Узнавало — но не так, как узнают любимого человека. Так, как узнают еду.

Он убежал. Сел в бумер и уехал.

Герой, бля.

* * *

Пеперекрёсток. Улица Героев Танкограда — вот уж название. Впереди путепровод, за ним — выезд на трассу М5. Свобода. Миасс. Златоуст. Горы. Алтай, может быть — если хватит бензина и удачи и если удача вообще ещё существует.

На путепроводе стояли.

Много. Десять, двадцать — он не считал, потому что считать их значило смотреть на них, а смотреть на них значило видеть лица. Лёха-Тату — стоял ли он там, с мультяшным зомби на шее, сам теперь зомби, полная постирония? Или соседка с пятого, тётя Галя, которая приносила пирожки на Новый год?

Дима остановил бумер. Мотор урчал. Бензина — четверть бака. Объезд через Копейск — крюк, а крюк — бензин, а бензин — жизнь.

Он нажал кнопку на магнитоле. Кассета перемоталась на начало.

«Затянуло всё над Катунь-рекой...»

Выключил фары. Тьма сомкнулась — жадная, плотная, челябинская тьма, без фонарей, без окон, без единого огня. Звёзды — он поднял глаза — тоже пропали. Тучи. Двигатель на нейтралку, обороты на минимум. Они реагируют на звук. На свет. На тепло.

Тридцать шесть и шесть.

Отпустил ручник. Бумер покатился по уклону — тихо, темно, как катафалк.

Те, на путепроводе, не шевелились. Стояли. Ждали. Чего — непонятно. Команды? Сигнала? Следующего камня с неба?

Бумер проскользнул мимо. Первый. Второй. Третий повернул голову, но машина уже катилась дальше, под уклон, и Дима не включал мотор, не включал фары, вообще ничего не включал, только «Алтайка» еле-еле шелестела из динамика — «Небо серое среди синих гор...» — на последнем издыхании.

Проехал.

За путепроводом — пусто. Трасса. Темнота. Он завёл двигатель, включил фары. Руки ходили ходуном — мелко, противно, как будто ток пропустили.

* * *

Через двадцать километров остановился на обочине. Вышел. Воздух — февральский, с металлическим привкусом; или это ему казалось, или это Челябинск так пахнет — всегда пах — промзоной и снегом.

Закурил. Руки дрожали, спичка сломалась, вторая тоже, третья зажглась. Затянулся.

Сзади, в зеркале — город. Тёмный. Ни огонька. Полтора миллиона — и ни одного огня. Как будто метеорит тринадцать лет копил что-то внутри дешёвых сувениров и кулончиков на шеях, и наконец — собрал.

Дима докурил. Сел обратно. Повернул ключ.

Ничего.

Ещё раз.

Стартер щёлкнул — сухо, пусто — и всё.

Тишина. Трасса. Темнота. И где-то позади — город, который больше не город, а улей, набитый чем-то, что прилетело со звёзд и нашло себе полтора миллиона тёплых домов.

Из магнитолы — последнее, хриплое:

«Золотой орёл, ты лети туда... отыщи стрелу...»

И тишина.

И в этой тишине — шаги. Далеко. Но много. И ближе.

Дима закрыл глаза.

Малиновый чизкейк. Наташка облизывает уголок губ — левый. Суббота. Кафе на Кирова. Солнце в окне. Всё хорошо. Всё ещё хорошо.

Шаги ближе.

Тридцать шесть и шесть.