Война и мир: Письмо Николеньки Болконского (1825 год)

Двадцать лет прошло с той ночи, когда пятнадцатилетний Николенька Болконский проснулся в слезах после сна, в котором видел отца и Пьера Безухова, идущих впереди него к чему-то прекрасному и недостижимому. Теперь ему было тридцать пять, и он стоял на Сенатской площади среди офицеров, решившихся изменить Россию.

Он помнил своё детское обещание — сделать что-то такое, чем даже отец был бы доволен. И вот теперь, глядя на шеренги солдат, отказавшихся присягать новому императору, он понимал: момент настал.

***

Письмо, найденное в бумагах княгини Марьи Николаевны Ростовой (урождённой Болконской) после её смерти в 1830 году:

«Милая тётушка!

Пишу вам из Петропавловской крепости, куда меня поместили три дня назад. Не знаю, дойдёт ли до вас это письмо — говорят, их все читают и большинство уничтожают. Но я должен попытаться объяснить вам то, что сделал, и почему.

Вы помните тот разговор, который состоялся у нас в Лысых Горах десять лет назад, когда я вернулся из заграничного путешествия? Вы тогда сказали, что я слишком похож на отца — и в хорошем, и в дурном. Что я ищу абсолют там, где его нет и быть не может. Что жизнь — это не математическая задача, которую можно решить одним правильным действием.

Я не послушал вас тогда. Не слушаю и теперь — но уже по другой причине. Теперь я знаю: вы были правы насчёт абсолюта. Его действительно нет. Но это не означает, что не следует действовать.

Дядюшка Пьер часто говорил мне о своём масонстве, о том, как он искал истину и смысл жизни. Он рассказывал о французском плене, о Каратаеве, о той простой мудрости, которую постиг в самые тяжёлые дни. Я слушал его и не понимал. Мне казалось, что его истина — это истина смирения, отказа от борьбы. А я хотел бороться.

Теперь, сидя в холодной камере и ожидая решения своей участи, я думаю: а что сделал бы отец? Тот человек, которого я почти не помню, но которого боготворил всё детство?

Он был храбрым — я это знаю. Он был умным и гордым. Он не терпел лжи и подлости. Но стал бы он декабристом?

Думаю, нет. Отец верил в долг, в служение, в порядок вещей. Он был слишком князем, чтобы выйти на площадь с бунтовщиками. И всё же...

И всё же он пошёл на смерть за что-то большее, чем он сам. За Россию. За идею. За то невыразимое, что заставляет человека жертвовать собой.

Я тоже вышел на площадь за Россию. Только моя Россия — другая. Не та, где помещик владеет крестьянами, как скотом. Не та, где человека могут сослать в Сибирь без суда. Не та, где царь — это Бог, а все остальные — рабы.

Милая тётушка, простите меня. Я знаю, как тяжело вам будет нести это бремя — быть сестрой и матерью государственных преступников. Ваш муж, Николай Ильич, вероятно, уже отрёкся от меня. Его можно понять — он всегда был человеком практичным.

Но вы, я знаю, не отречётесь. Потому что вы — Болконская. Потому что в вас течёт та же кровь, что и в отце. Та кровь, которая не позволяет предавать своих, даже когда свои оказываются бунтовщиками.

Передайте Пьеру Кирилловичу мои слова: я помню наш разговор о декабристах после возвращения из Европы. Он говорил тогда, что сочувствует их идеям, но не их методам. Что насилием нельзя создать свободу. Может быть, он был прав. Но иногда человек должен действовать — даже если знает, что проиграет. Иначе зачем жить?

Отец погиб на Бородинском поле, и его смерть не остановила Наполеона. Французы всё равно вошли в Москву. Но разве его жертва была напрасной? Разве миллионы таких жертв не сложились в ту силу, которая в конце концов победила?

Я не знаю, что будет со мной. Говорят, многих повесят, других сошлют навечно. Я готов к любому исходу. Страшно ли мне? Да, страшно. Но тот сон, который приснился мне двадцать лет назад — сон о чём-то прекрасном и недостижимом, — он ведёт меня и теперь.

Только теперь я понимаю его иначе. Прекрасное — это не место, куда можно прийти. Это путь, которым идёшь. И неважно, дойдёшь ли ты до конца. Важно — идти.

Обнимаю вас мысленно. Поцелуйте за меня маленькую Наташу — мою сестру, которая так похожа на бабушку, которую мы обе не знали.

Ваш Николай.

P.S. Если увидите графиню Безухову, скажите ей: Пьер Кириллович может гордиться тем, что воспитал меня. Даже если сейчас он считает, что воспитал неправильно.

P.P.S. Отец был бы доволен. Я в это верю.»

***

Княгиня Марья прочитала письмо трижды. Потом сложила его аккуратно, спрятала в шкатулку с документами и заперла на ключ.

Николай Ильич, её муж, сидел в кресле у камина и молчал. Его лицо, постаревшее за последние дни, выражало смесь гнева и растерянности.

— Что он пишет? — спросил он наконец.

— Прощается, — ответила Марья. — И просит передать Пьеру, что тот может им гордиться.

Николай Ильич вскочил.

— Гордиться! Безумец! Он погубил и себя, и нашу семью, и...

— Николай, — сказала Марья тихо, но так, что он замолчал. — Мой брат погиб на войне. Мой племянник погибнет на площади. Это наша семья. Болконские.

Она подошла к окну и посмотрела на зимний сад, занесённый снегом.

— Знаешь, чего боялся мой отец больше всего на свете? Трусости. Подлости. Предательства своих убеждений. Николенька не предал. Он ошибся — может быть. Но не предал.

Николай Ильич подошёл к жене и обнял её.

— Прости меня, — сказал он. — Я знаю, как тебе тяжело.

— Не тяжелее, чем ему, — ответила она. — И не тяжелее, чем будет.

Они стояли у окна, двое немолодых людей, проживших вместе двадцать лет. За окном падал снег — белый, чистый, равнодушный. Где-то далеко, в Петербурге, решалась судьба их племянника.

А в Москве, в большом доме на Арбате, старый Пьер Безухов сидел над письмом, которое только что получил, и плакал. Он плакал о мальчике, которого воспитал как сына. О своих собственных мечтах, которые этот мальчик воплотил так страшно и так прекрасно. О России, которая снова пожирала своих лучших детей.

И он знал — знал с той ясностью, которая приходит только к старикам, — что это ещё не конец. Что будут другие мальчики, другие площади, другие расстрелы. Что Россия будет снова и снова просыпаться, бунтовать и засыпать. И что каждое такое пробуждение, каким бы коротким оно ни было, приближает тот день, когда сон закончится навсегда.