За что нацисты казнили сестру Ремарка вместо него самого

Судья произнёс это буднично, почти без интонации: «Ваш брат, к сожалению, нам недоступен, поэтому расплачиваться придётся вам». Через несколько минут Эльфриду Шольц, сестру писателя Эриха Марии Ремарка, казнили на гильотине. Формальный повод — «подрыв обороноспособности». Настоящий — фамилия.

Сегодня, 25 сентября, исполняется 56 лет со дня смерти самого Ремарка. Он умер в Локарно, в собственном доме, в окружении картин Сезанна и Пикассо — то есть максимально далеко от той грязи, о которой писал всю жизнь. Ирония, которую он бы, наверное, оценил. Или нет. Не будем гадать за него.

Начнём с того, что «На Западном фронте без перемен» — не роман про войну. Точнее — не только про войну. Это книга про восемнадцатилетних мальчишек, которых школьный учитель, брызжа патриотической слюной, отправил на фронт умирать за родину, и которые обнаружили там, что родина как-то не особенно торопится умирать вместе с ними.

Продажи в первый год — миллион двести тысяч экземпляров. В Германии 1929 года это цифра почти неприличная. Люди читали её взахлёб, узнавая в Пауле Боймере своих сыновей, братьев, себя самих двадцатилетней давности. А потом пришли к власти те, кому книга активно не понравилась.

10 мая 1933 года на площади Опернплац в Берлине студенты в коричневых рубашках жгли книги. Ремарк там был в первой десятке. Геббельс лично зачитывал список — сжигали «за литературное предательство солдат мировой войны». Заметьте формулировку: не «за антивоенную пропаганду», а именно «предательство». Будто правда о войне и есть предательство. Занятная логика, вам не кажется?

К тому моменту Ремарк уже успел уехать в Швейцарию. Уехал вовремя — почти интуитивно, за несколько месяцев до того, как это стало жизненно необходимым. В 1938-м его лишили немецкого гражданства официально. Указом. С печатью.

А вот сестра осталась в Германии. Работала портнихой в Дрездене, растила двух дочерей, никакой политикой не занималась. В разговоре с клиенткой обронила, что война, мол, уже почти проиграна — обычная бытовая фраза, какую в 1943-м шептали на кухнях по всей стране. Донесли. Арестовали. Судил её лично Роланд Фрайслер — тот самый, чьи истерические вопли на процессах заговорщиков 20 июля позже слушал весь мир в хронике. Ремарку об этом сообщили телеграммой. Он узнал о казни сестры спустя месяцы.

После войны он посвятил ей роман «Искра жизни» — про концлагерь. Немецкие критики встретили книгу прохладно. Дескать, слишком прямолинейно, слишком публицистично, недостаточно художественно. Ремарк на подобную критику отвечать не стал. А что тут отвечать.

Теперь про стиль — раз уж мы всё-таки о литературе. Фразы у Ремарка короткие. Рубленые. Никакого пафоса, никаких длинных описаний ужасов войны с придыханием — он сознательно писал сухо, почти протокольно. «Кемерих умирает медленно» — вот и всё предложение. Ни слезы, ни надрыва. Именно поэтому пробирает сильнее любых надрывных сцен. Сравните с тем, как о войне писали до него — сплошной героизм, знамёна, «сладко и почётно умереть за отчизну» (привет Горацию и всем, кто эту цитату эксплуатировал). Ремарк первым из крупных авторов сказал прямо: сладко не бывает. Бывает грязно, страшно и очень медленно.

«Три товарища» — другая история, но тот же почерк. Дружба, любовь, безнадёга веймарской Германии, инфляция, на фоне которой деньги обесцениваются быстрее, чем успеваешь донести их до магазина. Пат Хольман умирает в финале — и умирает буднично, без музыки за кадром. Ремарк вообще не умел писать красивую смерть. Только настоящую.

При чём тут мы, спустя без малого сто лет после выхода романа? При том, что риторика «умереть красиво за родину» никуда не делась. Она просто сменила упаковку — стала твитом, роликом, лозунгом на растяжке. Ремарк написал главную прививку от этой риторики ещё в 1929-м, и прививка, увы, не пожизненная — нужно перечитывать.

Он голливудски дружил с Марлен Дитрих, был женат на Полетт Годдар, писал сценарии, жил на широкую ногу в Швейцарии и Америке. Обычная эмигрантская судьба успешного писателя, если такое бывает обычным. Но за красивой картинкой всегда маячит та телеграмма про сестру. Он носил это в себе до конца — молча, как и полагалось человеку его поколения.

Вспоминают его обычно по книжной полке. А стоило бы — по вопросу, который он так и не задал вслух, но который висит в каждой его строчке: что делает государство с человеком, если тому человеку выгодно молчать? Пятьдесят шесть лет прошло. Вопрос, к сожалению, не устарел ни на день.