Еще одно Рождество мистера Скруджа

Прошел целый год, и снова наступило Рождество.

Снег валил над Лондоном так щедро, так весело, будто небо решило разом простить городу все его закопченные крыши и кривые переулки — и укрыть их белым, чистым, праздничным. Колокола звонили во всех концах. Мальчишки, красные от мороза, катились по обледенелым тротуарам, точно им сам черт был не брат.

Эбенезер Скрудж стоял у окна своей конторы и улыбался.

Улыбался просто так, без всякой причины — чему год назад он и сам бы ни за что не поверил и на что, пожалуй, наговорил бы много колкого и ядовитого. Но то был другой Скрудж. Тот, прежний, остался где-то там, среди холодных призраков, гремящих цепями. А этот — этот грел ладони о собственную радость, как о печку.

— Боб! — крикнул он.

Боб Крэтчит явился на зов не тотчас — потому что теперь у Боба был отдельный, настоящий камин, и настоящий уголь в нем, и Бобу вовсе не надо было, как встарь, отогревать пальцы над жалким огарком свечи. Он вошел, потирая руки, круглый и румяный.

— Боб, — сказал Скрудж строго, и брови его сдвинулись так, что бедный Крэтчит на миг обмер — уж не вернулись ли старые времена? — Боб, отчего это, скажите на милость, вы еще здесь? Отчего вы не дома, не с семьей, не за столом? Ведь нынче сочельник, сэр!

— Так ведь... счета, мистер Скрудж...

— К дьяволу счета! — весело гаркнул Скрудж и хлопнул ладонью по конторке так, что перо подпрыгнуло. — Ступайте домой, Боб. И вот что — возьмите-ка вот это. Нет-нет, не благодарите, не то я, чего доброго, передумаю и сделаюсь опять несносным старым скрягой. А как поживает Малютка Тим?

Лицо Боба словно осветилось изнутри.

— Он бегает, сэр! — выговорил он, и голос его дрогнул. — Бегает, мистер Скрудж! Доктор говорит — окреп, поправился, и костылек ему больше без надобности. Мы его в углу поставили, костылек-то, — и, знаете, глядеть на него не наглядимся.

Скрудж отвернулся к окну. В стекле, в морозных узорах, отражалось что-то подозрительно блестящее у него на щеке, но он крепко потер глаза костяшкой пальца и сказал ворчливо: дескать, дует тут у них, вечно эти сквозняки, никакого сладу.

— Так я вас жду нынче к обеду, Боб. Всех. И Тима. И чтоб непременно тот огромный гусь — да что там гусь! — индейка, Боб, самая большая индейка во всем приходе. Я ее уже присмотрел у зеленщика на углу. Она там висит и, клянусь, подмигивает мне всякий раз, как я прохожу мимо.

И они рассмеялись — оба, вместе, — и смех этот был так хорош, так тепел, что, кажется, от него оттаяло даже заиндевелое окошко.

Вечером у Скруджа собралось шумно и людно. Пришел племянник Фред с молодой женою — той самой, что год назад так славно смеялась и играла в фанты; и оба они уже не удивлялись доброте старика, а просто любили его, запросто, по-семейному. Пришли Крэтчиты — все до единого, от старшей дочки до самого крошечного, что едва научился ходить. А Малютка Тим — тот сидел на почетном месте, по правую руку от хозяина, болтал ножками под столом и уплетал за обе щеки.

Под конец, когда пудинг был съеден, а орехи пощелканы, когда огонь в камине осел до ленивого золотого мерцания, Скрудж поднялся, поднял руку и обвел взглядом всех, кто был за столом.

— Друзья мои, — сказал он, и голос у него был уже не тот сухой, скрипучий, каким он когда-то торговался из-за пенса, а совсем иной. — Был я скуп. Был я слеп и глух, как старый заржавленный замок. И если бы не одна ночь — та самая ночь, о которой я вам как-нибудь после расскажу, — гнить бы мне сейчас в цепях, тяжелее которых нет на всем белом свете. Но мне дали второй случай. А ведь второй случай, скажу я вам, дается не всякому. Так уж не будем же его тратить попусту.

Малютка Тим приподнялся на своем стуле — маленький, худенький, с сияющими глазами — и звонко, на всю комнату, воскликнул то, что говаривал всегда:

— Да благословит нас Господь — всех до единого!

И снег все падал за окном. И колокола все звонили. И где-то в старом доме, где давно уже не гремели никакие цепи, стояла тишина — но не мертвая, а живая, теплая, полная человеческих голосов и смеха; и лучше этой тишины не было, пожалуй, ничего во всем Лондоне.