Этажом выше

Игнатьев вернулся с завода в начале шестого. Темно еще. Ноябрь такой месяц — рассвет тут будто из принципа задерживают.

По лестнице он поднимался медленно, из-за коленей. Двенадцать часов у транспортера, поддоны, горячий хлебный дух, от которого к концу смены подташнивает; к пятидесяти пяти суставы заводят собственную бухгалтерию, и сальдо не в твою пользу. Пятый этаж. Последний в подъезде. Выше только чердак да жестяная крыша, по которой летом лупит дождь, а зимой шаркают голуби.

Он отпер дверь. Разулся. Поставил чайник.

И услышал.

Кто-то поднимался по лестнице. Снизу — вверх, спокойным ровным шагом. Ну и что тут такого, дом живой: смены, собаки, полуночники, кто на автобус в пять сорок. Игнатьев и ухом бы не повел, остановись эти шаги на какой-нибудь площадке. А они не остановились. Прошли второй, третий, четвертый; поравнялись с его дверью — он машинально отсчитал: раз-два, раз-два, без спешки, будто человек точно знает, куда идет и что его там ждут, — и двинулись дальше.

Выше.

Туда, где ничего нет.

Он так и застыл посреди кухни, с чайником в руке, и слушал, как над его потолком кто-то дошел до несуществующего этажа и там, наверху, замер. Потолок не скрипнул. Голубь не завозился под крышей. Тишина стояла та особенная, предутренняя, когда слышно, как в трубах остывает вода.

Показалось. Ясное дело — показалось. Устал человек, вот и мерещится. Он выпил чаю, лег и проспал до полудня, а к вечеру уже и не помнил.

Вспомнил на третью ночь.

Потому что все повторилось — минута в минуту, он потом сверялся с будильником: пять двадцать восемь. Кто-то поднимался мимо и уходил под самую крышу. И на четвертую. И на седьмую. Не каждую ночь, но с какой-то ленивой регулярностью, будто по графику, который Игнатьеву не показывали.

Он мужик был не пугливый и не глупый. Начал разбираться, как разбираются с текущим краном: методично.

Версия первая — сосед снизу, с четвертого. Гоша, шофер, мог по ночам таскать на чердак всякое: колеса, банки, лыжи. Игнатьев подкараулил его во дворе, поговорил про то про се, свернул на чердак. Гоша посмотрел на него как на чокнутого. «Дядь Валь, там висячий замок с советских времен, ключ у ЖЭКа, я туда сроду не лазил». И правда — не лазил, по глазам видно.

Версия вторая — акустика. Игнатьев читал где-то, что в панельных домах звук ходит по стоякам, как по трубе органа: шаги на первом отдаются на пятом, и кажется, будто над тобой. Логично. Он даже успокоился на этом. Дня на четыре.

Пока не сообразил простую вещь: шаги всегда шли снизу вверх и всегда заканчивались НАД ним. Ни разу не прошли мимо в обратную сторону. Ни разу не спустились. Человек по этой лестнице только поднимался. Каждую ночь. Будто там, наверху, накапливался.

Версия третья ему уже не понравилась, но он ее честно проверил.

В субботу, засветло, он взял фонарь и полез к чердачному лазу. Люк в потолке над площадкой, металлическая лесенка-скоба в стене. Замок висел — тот самый, о котором говорил Гоша: ржавый, амбарный, с дужкой в палец толщиной. Заперт. Дужка не тронута. Пыль на крышке люка лежала ровным серым войлоком, годами, наверное, никто не касался.

Все. Точка. Игнатьев даже усмехнулся собственной мнительности и уже занес ногу со скобы обратно.

И тут фонарь скользнул по пыли сбоку.

По самой крышке люка, у дальнего края, шли следы. Отпечатки подошв — четкие, вдавленные в пыль до самой краски. Кто-то стоял здесь, у запертого лаза, и стоял подолгу, переминаясь, будто ждал, когда откроют изнутри.

Следы вели к люку. От люка — не вели никуда.

Игнатьев спустился, сходил домой и вернулся со своим зимним ботинком в руке. Приложил. Он сам не знал, зачем это делает; руки делали, голова отставала.

Рисунок протектора совпал. Размер совпал. Сорок третий, «Скороход», с треугольным клеймом на пятке — таких по стране миллионы, убеждал он себя, это ничего не значит, ровным счетом ничего.

Замок под его ладонью был теплый. Не ледяной, как положено железу в ноябрьском подъезде. Теплый, будто его только что держали в руке.

К ЖЭКу он так и не пошел. Ключа не попросил.

Живет там до сих пор, на пятом. Спит теперь с берушами — говорит, годы, слух надо беречь. По ночам старается не считать. Раз-два, раз-два — само считается, привычка.

Одного только не может себе объяснить, и потому не объясняет никому.

Следов у люка было ровно на одну пару больше, чем он поднимался наверх проверять.