Гость, который не отбрасывает тени

В Ушгули не бывает случайных гостей.

Это Марьяне сказал еще водитель, тот, что вез ее на разбитом «Делике» из Местиа вверх, по серпантину, где с одной стороны — скала, а с другой ничего, только воздух и далеко внизу Ингури. Он крестился на каждом повороте. Говорил: самое высокогорное село Европы, зимой отрезано на полгода, башни тут тысячу лет стоят, и не потому, что красиво, а потому что было от кого прятаться.

Потом сошла лавина.

Не на них — впереди, за поворотом, глухой белый удар, и дорога исчезла под тоннами снега, будто ее стерли ластиком. Водитель развернулся, матерясь на двух языках сразу, и высадил Марьяну у крайней усадьбы села. «Тут переждете. Хозяин хороший. Мне назад надо, пока еще сойдет».

И уехал. По той дороге, где, как выяснилось наутро, тоже сошло.

Усадьба была старая. Сванская башня — квадратная, каменная, метров двадцать, с бойницами наверху — и пристроенный к ней дом под общей кровлей. Внутри пахло дымом, овечьей шерстью и вином. Хозяин открыл прежде, чем она постучала.

— Замерзли, — сказал он. Утверждение. — Заходите.

Его звали Дато. Так он представился, и Марьяна почему-то сразу решила, что это не имя, а то, что он согласен ей дать вместо имени. Лет сорок. Или больше. Лицо горца — резкое, обветренное, с глазами такого светло-серого цвета, что они казались слепыми, пока он не смотрел прямо на тебя. Тогда становилось ясно: видит он слишком хорошо.

Он напоил ее вином, горячим, с корицей. Дал сухую одежду — женскую, чью, он не сказал. Накормил хлебом с сыром сулугуни, который тянулся нитями. И отвел в комнату наверху башни, круглую, с одним окном и узкой кроватью под шкурами.

— Спите. Утром посмотрим, что с дорогой.

Марьяна уснула мгновенно. А среди ночи проснулась — от звука.

Ключ. В замке. Снаружи.

Она лежала и слушала, как гулко бьется собственная кровь в ушах. Убеждала себя: это забота. Горы, чужой человек, женщина одна — он запер, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Логично. Почти.

Он запер ее снаружи. От кого?

Утром дверь была открыта. Дато варил кофе на углях, как ни в чем не бывало, и Марьяна не спросила. Струсила. Вместо этого спросила про дорогу.

— Три дня, — сказал он, не оборачиваясь. — Спасатели из Местиа. Раньше не пробьются. Три дня, Марьяна, и вы свободны.

Откуда он знал ее имя. Она не называла.

Первый день она изучала башню. Из любопытства — так она себе объяснила. Бойницы наверху смотрели на четыре стороны, и в каждую был виден снег, снег, только снег и черные пальцы других башен внизу, в селе, где, кажется, никто не жил. Дым не шел ни из одной трубы. Кроме их.

— В Ушгули зимуют семьдесят человек, — сказала она за ужином. — Я читала. Где все?

Дато долго молчал. Разливал вино — темное, почти черное в свете очага.

— Читать вредно, — сказал он наконец. И улыбнулся так, что у нее под ребрами прошел мерзкий холодок. — Люди уходят вниз, в Местиа, на зиму. Кто может. Кто не может — тот со мной.

— А вы не можете?

— Я не хочу.

В ту ночь она не спала. Ждала ключа. И ключ пришел — тот же поворот, та же гулкая тишина после. А потом внизу, под ней, в общей комнате, послышались голоса. Много. Тихие, на сванском, которого она не понимала, но интонацию понимала любая женщина: так говорят о ком-то, кого обсуждают, но не зовут.

Утром — никого. Один Дато и кофе.

— К вам приходили ночью, — сказала Марьяна. Прямо. Терять было нечего.

— Ко мне всегда приходят. — Он поставил перед ней чашку. Руки у него были в мелких белых шрамах, старых, как будто он всю жизнь держался за что-то острое. — Те, кто здесь замерз. За тысячу лет их много. Они приходят греться, Марьяна. Я не могу их прогнать — это мой дом. Но я могу закрыть вашу дверь. Пока вы живая, вас видно. Понимаете? Живое тепло видно издалека, в таком холоде оно как костер в поле. Я запираю не вас. Я запираю их — снаружи.

Она засмеялась. Нервно, коротко. Сказала, что это самая нелепая сказка, какую ей рассказывали, чтобы удержать в четырех стенах.

Дато не спорил. Встал, подошел к окну, отдернул шкуру, которой оно было завешено. И утреннее солнце, пробившее наконец облака над Шхарой, легло на пол через всю комнату.

Ее тень вытянулась к очагу. Длинная, четкая.

Его тени не было. Совсем.

— Третий день сегодня, — сказал он, и в светло-сером взгляде было что-то, чего она раньше не замечала: усталость длиной в века. — Спасатели придут к вечеру. Я слышу — они уже роют. Вы уедете вниз, в Местиа, потом в Тбилиси, потом домой, и через год это будет анекдот на кухне. Сумасшедший горец с башней.

Он повернулся к ней.

— Или останетесь. Мне ведь тоже холодно, Марьяна. Тысячу лет.

Вот тут ей надо было испугаться по-настоящему. Броситься к двери, вниз по каменной винтовой лестнице, в снег, к спасателям, к живым.

Вместо этого она стояла и смотрела на человека без тени, который спас ее от холода, запирая от мертвых, и думала — с ужасом, с отвращением к себе, с чем-то еще, чему не было названия, — что в Тбилиси ее тоже никто не ждет. Что дома тоже холодно. Что «костер в поле» — это, пожалуй, первое, чем ее кто-то назвал за очень долгое время.

К вечеру пришли спасатели. Она слышала, как они кричали снизу, как скрежетали лопаты о наст, как звали: «Есть кто живой?!»

Дато стоял у окна и смотрел на нее. Не удерживал. Просто смотрел.

Марьяна сделала шаг к лестнице.

Внизу горел очаг. За окном садилось солнце на Шхару, и снег делался розовым, потом багровым, потом черным. Ключ лежал на столе — впервые с этой стороны двери.

Она взяла ключ.

И до сих пор никто в Местиа не знает, отперла она им дверь — или заперла ее изнутри.