Карточка, или Как я сам себе на пропуск не подошел

Фотография, братцы мои, дело тонкое. Тут не в том штука, каков ты есть, а в том, каким тебя стеклышко возьмет да бумажка потом покажет. Человек, может, всю жизнь ходит середка на половину, ни рожи ни кожи, а карточку с него снимут — и хоть в раму вставляй, хоть на доску почета неси. Обидно даже.

Понадобилась мне карточка на новый пропуск. Служил я тогда в конторе «Вторутиль», при должности — агент по приемке, оклад шестьдесят два рубля с копейками. И вот вышло распоряжение: старые пропуска — побоку, будут новые, с фотографией. Чтоб, значит, посторонний человек под чужой личиной в контору не пробрался и казенного добра не унес.

Хотя что там нести. Веревка да макулатура.

Ну, велено — иду. Пошел я в фотоателье, что на углу, при бане. Заведение чистое, с бархатной шторкой, и пахнет там как-то особенно — не то одеколоном, не то важностью. За аппаратом стоит фотограф, мужчина в жилетке, лысый, а глаз хитрый, оценивающий. Поглядел он на меня — так, знаете, сверху вниз и опять вверх, будто прикидывал, много ли из такого материала выжать можно.

— Садитесь, — говорит. — Подбородочек чуть выше. Еще выше. Вот. Смотрите вон туда, на птичку.

Никакой птички там, братцы, не было. Пятно на стене было, а птички не было. Но я поглядел. Я человек послушный, когда при должности.

Щелкнул он. И тут, значит, самое главное и началось.

— Ретушь делать будем? — спрашивает. — Или так, натурально?

Я не знал, что такое ретушь. Но «натурально» мне не понравилось. В слове этом было что-то дешевое, будто картошку в мундире предлагают вместо котлеты. И я сказал: делайте ретушь. И даже прибавил — по первому, говорю, разряду. Гулять так гулять, лишний рубль не разорит.

Забрал я карточку через три дня.

Братцы мои. Это был не я. Это был кто-то куда лучше меня.

Морщин на лбу — как не бывало, будто утюгом прошлись. Под глазами чисто. Нос — и тот словно похудел и приобрел, знаете, благородство. Взгляд — прямой, орлиный, начальственный. Глядел с карточки не агент по приемке утиля с окладом в шестьдесят два рубля, а самое малое — заведующий. А может, и повыше бери.

Я этой карточкой любовался всю дорогу. В трамвае вынимал — глядел. У ларька за папиросами вынимал — глядел. Домой пришел — и первым делом на кухню, супруге под нос.

— Гляди, — говорю, — Клавдия. Кто это?

Она поглядела.

— Это, — говорит, — не ты.

— Как это не я! Это официально я. По первому разряду.

Соседей я тоже обошел. Всю квартиру. Мадам Горохову из четвертой комнаты, слесаря Пшонкина, старушку Тимофеевну — всех обнес карточкой, как подносом с угощением. И все качали головой и говорили одно: до чего похоже, и до чего, между прочим, непохоже. Красивше. А Пшонкин, ехидная душа, прибавил: тебе бы, Егор Николаич, теперь с самим собой на улице познакомиться, а то ведь не узнаешь друг дружку, разойдетесь.

Посмеялись. Я и внимания не обратил. А зря.

В понедельник понес я карточку в бюро пропусков. Сдал в окошко вместе с заявлением. Барышня в окошке взяла, наклеила, печать пришлепнула, пропуск мне выдала. Хожу неделю гордый.

А на восьмой день заступил у нас новый вахтер. Старик Сазонов на пенсию ушел, а на его место прислали этого — молодого, службиста, с уставом вместо сердца. И вот прихожу я утром, сую ему пропуск в раскрытом виде, как привык, — а он не пускает.

Взял пропуск. На карточку глянул. На меня глянул. Опять на карточку. И на меня. И лицо у него сделалось такое каменное, официальное.

— Гражданин, — говорит, — это не ваш пропуск.

— Как не мой! Мой! Тут и фамилия — Пузырев. Егор Николаевич.

— Фамилия, — отвечает, — может, и ваша. А карточка не ваша. Тут на карточке — вон какой представительный мужчина. А вы кто?

Вот тут, братцы, я и осел. Стою перед вахтером и должен ему, вражьему сыну, доказать, что я хуже собственной фотографии. Что вот эти мешки под глазами — мои. И морщины мои. И нос — не благородный, а какой есть. Всю жизнь, понимаете, человек тянется, чтоб получше выглядеть, а тут стой и божись, что ты плохонький.

— Да это ретушь! — кричу. — Понимаешь ты, деревянная голова, — ре-тушь! Замазали меня для красоты!

— А я, — говорит, — по замазанному пропускать не имею права. У меня инструкция: сверять личность с карточкой. А личности вашей на карточке нету. Есть посторонняя приятная личность.

Собрался народ. Наши идут на работу, останавливаются, глядят. Пшонкин, гад, тут как тут.

— А что, — говорит вслух, для публики, — может, и правда самозванец? Может, настоящего-то Пузырева вон того, красивого, уж и в живых нету, а этот под него работает?

Хохот. А мне не до хохоту.

Кончилось тем, что вызвали из отдела кадров Марь Иванну. Она меня двенадцать лет в глаза видит, каждую мою складку наизусть знает. Пришла, поглядела на меня, поглядела на карточку, вздохнула так тяжело и вахтеру говорит:

— Пропускай. Это Пузырев. Просто карточка у него врет. По первому разряду врет.

Вот через это самое «врет» меня и пропустили. Не по красоте, а по некрасоте. По морщинам моим законным меня в родную контору впустили, как по паспорту.

Карточку я на другой день переснял. Заново. И фотографу сказал твердо:

— Никакой ретуши. Делай натурально. Делай меня какой есть — чтоб потом самому себе на пороге не кланяться.

Он сделал. Вышло страшно. Зато ни один вахтер в мире, братцы мои, во мне теперь не усомнится.