Кирпич, или Как я с ночи в первые номера выбился

Есть люди, братцы мои, которые в очередь становятся, чтоб купить. А я по гордости своей встал, чтоб первым быть. Разница вроде пустячная. А через нее я всю ночь мерз, полдвора себе в подчинение записал — а под конец сам, при всем честном народе, в дамский корсет и уперся.

Началось с трамвая.

Еду я, значит, с конторы, а рядом две гражданки шепчутся. Одна другой на ухо, да так сладко, будто мед из ложки тянет: «Завтра, милочка, в универмаге на углу выбросят. С самого утра. Говорят, партия большая, но враз расхватают». Что выбросят — я, признаться, недослышал. Трамвай на повороте заскрежетал, как черт на сковородке, и все слова эти важные под колесами и остались.

А мне и не надо было дослушивать. Мне хватило слова «выбросят».

Потому как я, Иван Кузьмич, счетовод, оклад девяносто два рубля, — человек тонкой натуры. Я как услышу, что где-то дефицит дают, так у меня под ребрами и заскребет. Не то чтоб жадность. А будто без этой вещи я и не вполне человек, а так, недоразумение в пиджаке.

Пришел домой. Маруся, жена, картошку чистит.

— Собирай, — говорю, — Маруся. Ухожу на ночь.

Она нож уронила.

— Куда это, срамник, на ночь глядя?

— Дефицит, — говорю торжественно, — дают. Проспишь — потом локти до кости сгрызешь. Первым буду. Понимаешь ты своей женской головой — пер-вым.

Что дают — я ей не сказал. Из гордости. Пущай думает, что я знаю.

Явился я к тому универмагу в два часа ночи. Темень. Витрина заколочена, фонарь один, и тот подмигивает, как пьяный сторож. И ни души. Только я да собака какая-то беспризорная у водостока, и та на меня посмотрела и ушла — дескать, свихнулся человек, ну и бог с ним.

Встал я к самым дверям. Первый. Понимаете? Первый во всем городе, а может, и на всем свете.

Сел на приступочку. Холодно. Ветер за воротник лезет, как теща в чужой разговор. Часа три так просидел, сам с собой разговаривал, чтоб не задремать. Один раз даже уснул — очнулся, а руки уже дверную скобу держат намертво. Спал, а место сторожил. Вот что значит характер.

К шести стал народ подтягиваться. И тут-то во мне и заговорило начальство.

— Граждане! — говорю. — Порядок будет по номерам. Кто за кем — тот того и держись. Я — первый. Я тут с двух часов, как перст. Химическим карандашом всем на ладонь ставлю цифру. По-научному.

И стал ставить. Слюнявлю карандаш, вывожу на потной ладони цифру — люди довольны, чувствуют организацию. Записал я так человек сорок. Ходил вдоль очереди, как генерал вдоль войска. Гордость меня распирала — прямо хоть за пиджак держи.

И вот тут является он.

Гражданин в кепке, морда заспанная, вклинивается прямо мне за спину и объявляет на всю улицу:

— Я тут с вечера стоял. Место занято. Вон, кирпич мой лежит.

И верно — лежит у стенки кирпич. Обыкновенный, красный, половинка.

Очередь загудела. Тут, братцы мои, вопрос-то вечный, философский: держит кирпич место или не держит? Одни кричат — держит, спокон веку держал. Другие — нет, кирпич не человек.

А я как первый номер и староста должен рассудить. И вот я выпрямился, как памятник, и говорю с расстановкой:

— Кирпич, граждане, места не занимает. Потому — кирпич не мерз. Кирпич не сидел на приступке всю ночь до костей. Кирпич, извиняюсь, не человек, а строительный материал. А раз он не страдал — то и права не имеет.

Очередь так и ахнула. «Верно! — кричат. — В точку!» Гражданина в кепке под общий хохот отправили в хвост, к сорок первому номеру. Он было заикнулся про милицию, да махнул рукой и поплелся. А я стоял и чувствовал себя, братцы, чуть не Соломоном. Всю ночь недаром страдал. Справедливость, можно сказать, лично установил.

И тут открылись двери.

Я первый — грудью вперед, гоголем — вхожу. Продавщица зевает, выкладывает на прилавок товар. Партия большая. И — тишина.

Потому что товар этот был — корсеты. Дамские. Розовые, со шнуровкой, с косточками. Целый штабель.

Очередь за спиной так и захихикала. А что мне делать? Я — первый номер. Староста. Я тут закон и совесть. Я кирпич человека победил. Уйти? При всех? Да меня ж потом весь двор со свету сживет — всю ночь, скажут, простоял, а взять взял ветер в кармане.

— Мне, — говорю сипло, — вот этот. Розовый. Один.

— По одному в руки, — кивает продавщица. — Два рубля восемь копеек.

Заплатил. Взял. Вышел под общий гогот, прижимая сверток к груди, как орден.

Дома Маруся уж и самовар поставила.

— Ну, показывай, добытчик. За чем ночь-то мерз?

Развернул я перед ней сверток. Она глянула. Потом на меня. Корсет тот был — на даму раза в три ее полней.

— Иван Кузьмич, — говорит тихо, — это ж на кого?

— Это, — говорю, — Маруся, не на кого. Это на первое место.