Курица, или Как я на общей кухне в сыщики вышел

Наблюдательность у меня, братцы мои, особая. Прямо-таки следственная.

Другой идет по коридору — и, кроме собственных калош, ничего вокруг себя не примечает. А я иду — и все у меня на учете: у кого примус коптит не по совести, у кого белье висит подозрительной свежести, кто во сколько воротился и, извиняюсь за выражение, в каком расположении организма. Дар. С самого малолетства.

Вот через этот самый дар я в минувшее воскресенье и пропал ни за грош.

Квартира у нас на Можайской. Восемь комнат, семь примусов, один кот. Кот общий, безымянный, только все его почему-то зовут Васька. Народ проживает смирный, культурный: инженер есть, машинистка есть, есть еще тихий такой гражданин, Пал Палыч, из бывших не то счетоводов, не то регентов. Тихий до невозможности.

Я, признаться, тихих сразу беру на заметку. Потому что за тихостью, братцы, обыкновенно самая пакость и сидит — поджавши хвост, дожидается своего часу.

И вот в воскресенье случается на кухне происшествие.

Марья Васильевна, дама из угловой, купила к обеду курицу. Не какую-нибудь — рубль сорок штука, я лично цену слыхал, она ее на весь коридор объявляла, будто орден получила. Поставила, значит, варить. Отлучилась минут на десять — то ли за солью, то ли душу с кем отвести. Воротилась — а в кастрюле бульончик плещется желтенький, жирок кружочками ходит, лаврушка одинокая плавает. А курицы — нету.

Ушла курица.

Крик поднялся такой, будто не птицу украли, а по меньшей мере фамильную совесть.

Тут бы мне, дураку, в комнату уйти да дверь за собой притворить. Так нет. Дар не пускает. Выхожу.

«Спокойно, — говорю, — граждане. Без паники. Дело житейское, а стало быть, вполне раскрываемое. Позвольте, я тут кое-что наблюдал».

И — пошел. Кто где стоял, кто когда от плиты отходил, у кого, извиняюсь, руки в жире. Опросил всех по порядку, как в протоколе. Машинистка отпала сразу — она с самого утра на танцах, чистое алиби. Инженер варил манную кашу, а кашей, сами понимаете, курицу не подменишь.

А вот Пал Палыч.

А Пал Палыч, голубчик, как раз в то самое время на кухне и терся. У окошка. Будто бы чайник свой грел. Только вот какая штука вышла: чайник у него — я приметил, глаз-то наметанный — холодный стоял. Совсем холодный! А сам человек при плите топчется. Спрашивается: зачем при чужой плите человек, ежели чайник у него не грет?

«Позвольте, — говорю, — Пал Палыч. А чего это вы тут, у чужого бульончика, минут пятнадцать простояли, а?»

Побледнел. Затрясся весь. «Я, — говорит, — я нипочем... я так... я мимо...»

Мимо! Все они мимо, братцы мои. Как до дела дойдет — так сразу все и мимо.

Созвали, значит, полкухни в свидетели. Я стою посередке, руки за спину заложил, как заправский следователь из книжки, и веду речь. Логически. С фактами и с чувством.

«Вот, — говорю, — вам, граждане, вся цепочка. Курица была? Была. Отлучилась хозяйка? Отлучилась, тому свидетели. А кто при плите остался — с холодным, заметьте себе, чайником и с бледным лицом? Пал Палыч. Вывод, граждане, сам напрашивается, и я его от вас скрывать не намерен...»

Народ ахает. Марья Васильевна на Пал Палыча уж и глядеть перестала — отвернулась, как от прокаженного. А Пал Палыч сел на табурет, рот раскрыл, а сказать ничего не может — только губами шевелит, будто беззвучно тот самый бульон хлебает.

И тут.

И тут из-под ванны — шасть! — выходит кот. Общий наш Васька. Выходит не спеша, вразвалочку, с полным сознанием исполненного долга. А в зубах у него, братцы мои... в зубах у него та самая курица. Вернее, что от нее осталось — остов, косточки да отдельная кошачья гордость.

Тишина.

Кот сел посреди кухни, добычу лапой придержал и оглядел все наше собрание с таким выражением, будто это мы у него курицу свистнули, а не наоборот.

Ну, думаю. Все. Приплыл со своей наблюдательностью.

А отступать-то некуда — народ на меня смотрит. Я откашлялся и говорю, как ни в чем не бывало:

«Что ж, граждане. Следствие, можно сказать, себя оправдало. Виновный, как видите, установлен и притом с поличным. А что не Пал Палыч — так это уже, извините, детали. Логика была верная. Подвела, братцы, не логика — подвел объект».

Но меня уже, доложу вам, никто не слушал.

Пал Палыч, оживши, требовал с меня публичного, как он выразился, «сатисфакциону». Марья Васильевна голосила, что курица была за рубль сорок, а с кота, спрашивается, какой спрос — с кота и взятки гладки. И как-то так все само собой выходило, что кругом виноват именно я. Хотя я, между прочим, той курицы и в глаза не видал.

С того воскресенья зовут меня в квартире не по имени-отчеству, а исключительно — «Пинкертон». И, доложу вам, безо всякого почтения, а совсем даже напротив.

А кот... кот с тех пор при моем появлении жмурится. Сыто так, довольно. Будто это он меня раскрыл, а не я его.