Литера, которая хромала

Семен Адамович чинил пишущие машинки тридцать один год и узнавал их по голосу — как иные узнают собак по лаю.

У каждой свой характер. «Москва» стучит суховато, зло. «Любава» — та помягче, шепелявит. Электрическая «Ятрань» гудит, будто ей все надоело и она давно на пенсию просится, да не пускают. Он их всех перечинил, весь город, все конторы — от мясокомбината до похоронного бюро. Приносили к нему в Дом быта, на второй этаж, где пахло машинным маслом, канифолью и почему-то яблоками. Яблоки лежали в столе. Он их не ел. Просто лежали.

Вологда в тот год, семьдесят шестой, вязла в раннем ноябре. Слякоть. Фонари в лужах дрожали, как желток в воде.

А в городе завелась дрянь.

Письма. Анонимные, на серой бумаге, отпечатанные аккуратно, без единой помарки — оттого еще гаже. Кому-то писали про мужа, кому-то про растрату, а завучу пятой школы написали такое, что она слегла с сердцем, и муж от нее ушел, не разобравшись. Люди читали и верили. Люди всегда верят бумаге. Особенно если бумага печатная — печатному-то как не поверить.

Следователь Гущин пришел к нему в пятницу, под конец дня, когда Семен Адамович уже надевал галоши.

— Отец, ты машинки знаешь. Глянь.

Он положил на верстак три письма. Семен Адамович снял галоши обратно. Сел. Надел очки — не читать, боже упаси, читать там было нечего. Он смотрел на литеры.

И «т» ему подмигнула.

Видите ли, у буквы «т» три ножки — если по-простому. И правая ее ножка на этих письмах пропечатывалась чуть выше остальных. Еле-еле. Обычный человек и не заметит; ему буква как буква. А Семен Адамович тридцать один год смотрел, как буквы бьют по бумаге, и он эту хромую «т» видел, как видят прихрамывающего человека в толпе — сразу, издалека, по одному движению.

— Литера гнутая, — сказал он. — Правое плечо рычага поведено. Машинка хромает на «т». И запятая высоко скачет — значит, тот же рычажный узел разболтан. Это одна машина. Одна, Гущин, не сомневайся.

— И чья?

Семен Адамович помолчал. Потому что он знал чья.

— Отдел кадров. Льнокомбинат. «Москва», сорок седьмого года, темно-зеленая, с оббитым правым углом. Я ее месяц назад чинил.

Гущин аж привстал.

Отдел кадров вела Роза Марковна — сухая, желчная, всех строила, все ее боялись. Идеальный автор гадких писем, как по заказу. Через час ее уже таскали в кабинет, она отпиралась, у нее дрожали губы, и весь комбинат гудел: попалась змея, так ей и надо.

А Семен Адамович шел домой по мокрой улице Мира и злился.

Потому что что-то в этой картинке было криво прибито.

Он остановился у гастронома. Закурил «Север», хотя бросал уже трижды. Дым отнесло в сторону, к луже, где плавал раскисший троллейбусный билет.

Стоп.

Он ведь чинил ту «Москву» месяц назад. Он помнил ее, как помнят чужой рот, в который ставил коронки. И он помнил, что делал: он выправил ту самую гнутую «т». Разогнул рычаг, поставил плечо ровно. Он своими руками ее вылечил. Хромать она перестала — тогда же, в октябре.

А письма — вот эти, что дал Гущин, — свежие. Ноябрьские. Лента жирная, черная, недавно менянная. И «т» на них хромает.

Машина, которую он выправил, не могла больше хромать. Это все равно что мертвец подписался.

Он стоял под фонарем, и «Север» дотлел до пальцев.

Значит что? Значит, письма печатали не на кадровой «Москве». А на другой машине — но с той же болезнью. С той же самой хромой «т».

А хромую «т» он держал в руках сам. Он ведь не выбросил гнутый рычаг — он его снял и бросил в жестянку из-под монпансье, где у него лежали снятые литеры, старые рычаги, всякий железный лом на запчасти. Жестянка стояла на полке в мастерской. В его мастерской. Куда, кроме него, заходил только один человек.

Валерка.

Бывший ученик. Год назад Семен Адамович его выгнал — за руки, что липли к чужому. Мальчишка спивал детали, продавал на сторону, попался, вылетел. И — Семен Адамович вспомнил, поздно, но вспомнил — Валерку тогда с треском уволили по статье. А трудовую ему оформляли где? В отделе кадров. У Розы Марковны. Она и подписала приказ.

Вот и вся любовь.

Он взял гнутую «т» из жестянки — свою же, старую, — вставил в какую-то машинку и настучал этих писем. Печатал так, чтобы хромала именно кадровая буква. Чтобы след вел к Розе, которая его выгнала. Умно. По-своему талантливо, паршивец. Механик все-таки, руки помнят.

Семен Адамович пошел назад, в Дом быта. Ночью. По слякоти. Хотел проверить жестянку — на месте ли рычаг, ушел ли.

В мастерской горел свет.

Он этого света не зажигал.

Валерка сидел у верстака и перебирал ту самую жестянку из-под монпансье. Вырос парень, раздался в плечах. Обернулся спокойно, без страха.

— А, Семен Адамыч. Не спится?

— Отдай рычаг, Валера. И пойдем к Гущину. Пока по-хорошему.

— Какой рычаг. — Он встал. Между ними был верстак и монтировка, которая лежала ближе к Валерке. — Нет никакого рычага. Ты старый, путаешь.

— «Т» хромает, — сказал Семен Адамович тихо. — А я ее выправил в октябре. Мертвая буква у тебя, парень, в кулаке. Живые так не печатают.

Валерка перестал улыбаться.

Он шагнул — и рука потянулась к монтировке. И тут на лестнице, внизу, громыхнула дверь и раздался кашель ночного сторожа дяди Паши, который вышел на шум. Валерка замер. Секунда. Другая. Он бросил монтировку, толкнул старика плечом и метнулся вниз, но там уже стоял дядя Паша с берданкой, а на улице, как выяснилось потом, Гущин — Семен Адамович все-таки успел позвонить ему из автомата на углу, прежде чем зайти. Не такой уж я и дурак, подумал он. Хотя дурак, конечно. Полез один.

Потом, в кабинете, Валерка молчал, а Гущин крутил в пальцах гнутый рычажок с литерой «т» — маленькую железку, из-за которой чуть не сгорела чужая жизнь и едва не пропала своя.

— Как ты понял-то, отец?

— Так она же хромала, — пожал плечами Семен Адамович. — А я ее вылечил. Мертвые не хромают, Гущин. У них уже ничего не болит.

Розу Марковну отпустили. Она пришла к нему через неделю, поставила на верстак банку варенья — брусничного, — ничего не сказала, ушла. Желчная была баба, а вот поди ж ты.

Семен Адамович убрал варенье в стол, к яблокам.

Яблоки он так и не ел. Просто пусть лежат.