Льняная рубашка пахнет гарью

Мама нашла его в инстаграме. Сторис, подсолнухи, стандартное дело. Алия отметила себя, и вот он — Тимур, двадцать восемь лет, может быть двадцать девять, фото старое, кто разберёт. Борода. Глаза — вот такие, которыми смотрят люди, уже всё для себя решившие и теперь ждущие, когда остальные до них доползут. Льняная рубашка (откуда столько льна?), чётки, запах сандала угадывается даже сквозь экран, хотя это же невозможно, просто пиксели, эффект внушения и всё прочее.

Алия написала: «Мам, я наконец-то счастлива».

Мама прочитала.

Выдохнула — как будто дождалась чего-то неизбежного. Закрыла телефон.

Потом Алия перестала звонить. Вообще перестала.

***

Первую неделю Наргиз не волновалась. Ну, почти — честно. Двадцать два года, новый парень, случается же. Алия влюбилась, имеет право, кому какое дело. На вторую неделю она сама позвонила: гудки, гудки, гудки, а на третий раз Алия просто сбросила вызов. Потом вотсап: «Всё хорошо, мам. Я в ретрите. Тут нет связи, но я в безопасности. Люблю».

Ретрит.

Наргиз загуглила — медитации, тишина, травяной чай, поют мантры или что-то в этом роде. Ладно. Может, девочке это нужно, может, отвлечёт её от... ну, в общем.

На четвёртую неделю позвонила тётя Зульфия из Набережных Челнов. Спросила так, как спрашивают, когда уже знают ответ:
— Правда ли Алия бросила университет?

— Что? Какой университет?

— Ну вот, документы забрала. Рита из деканата мне сказала.

Наргиз положила трубку. Долго смотрела на стену — там висел календарь, ноябрь, озеро на фотографии, спокойное, как зеркало, и почему-то она подумала о том, что если по нему ходить, провалишься или нет, утонешь ли. Глупо, конечно. Позвонила Алие. Номер недоступен.

***

МакБук продала в октябре — Наргиз случайно увидела на Авито. Серебристый, с наклейкой группы «Сплин» на крышке, его, что ли, узнаёшь. Продавец — аккаунт без фотографии, имя какое-то странное: Нур. Цена — половина обычной.

Наргиз написала.

«Здравствуйте, это ноутбук моей дочери?»

Ответ через три часа: «Сестра Алия передала вещь общине добровольно. Да хранит вас свет».

Общине.

Наргиз перечитала слово четыре раза. Потом пять. Буквы не менялись, как ни смотришь.

***

Она начала искать. Гугл, телеграм-каналы, форумы — забивала в поиск «Тимур община ретрит» и получала тысячи результатов, но ничего конкретного, только шум. Потом добавила уточнения, сандал, лён, рукопись — и выпала ссылка.

Форум под названием «Мой ребёнок в секте». Вся его история. Пользователь mama_galia_2019 писала: сын уходит к людям, те в льняном, читают какую-то рукописную книгу, говорят про огонь как очищение, посёлок где-то на Урале, Светлый, Свердловская область.

Двадцать три ответа. Последний от модератора: «Тема закрыта по просьбе автора».

Наргиз перечитала каждый. В одном — фотография, групповое фото, деревянный дом, человек двадцать в льняном, все босиком, на заднем плане дети, в центре — мужчина лысый, без бороды, улыбается так, будто знает что-то, чего вы не знаете и никогда не узнаете. На груди вышитый символ: пламя, вписанное в круг.

Тимура на фото не видно. Или видно — Наргиз не могла разобрать, снимок мутный, телефонный, две тысячи девятнадцатый год.

А Алию она нашла со второй попытки. Второй ряд, справа, стоит, улыбается. Босая. На ноябрьской земле.

Наргиз увеличила. На шее у дочери — шнурок с деревянным кулоном. То же самое пламя. Тот же круг.

***

Она поехала.

Восемь часов на поезде до Екатеринбурга, потом автобус, потом попутка. Посёлок Светлый оказался не посёлком совсем — десять домов, магазин с выцветшей вывеской, два фонаря, один не горит. Всё.

Остановилась у Веры Павловны, та сдавала комнату и варила щи из того, что выросло вокруг. На вопрос про общину — замолчала, налила чай, поставила миску с голубикой, мелкой, кислой, лесной. После паузы — длиной примерно в три глотка — сказала:

— За посёлком они живут. В бывшем пионерлагере. Иногда в магазин ходят. Вежливы. Тихие.

— А книга у них? Какая-то особенная?

Вера Павловна посмотрела так, как смотрят на человека, спросившего цвет воздуха.

— Откуда мне знать. Я к ним не лезу. И вам не советую.

Пауза. Нарезает хлеб ножом, режет медленно, внимательно.

— Только собаку жалко. Рыжая, дворняга. Раньше не выла, а теперь воет по ночам. Каждую ночь.

***

Наргиз пошла утром. Забор нашла — новый, досточки свежие, пахнет смолой; за ним — тишина, не обычная, не деревенская, а другая, плотная, как вата в ушах.

Постучала.

Ничего.

Постучала сильнее.

Открыл Тимур — точно как на фото, борода, глаза такие спокойные, а не добрые, есть большая разница, спокойные глаза у людей, которым вообще всё равно, просто красиво смотрится. Льняная рубашка. Чётки. И запах — сандал плюс ещё что-то, дым, наверное, костёр.

— Наргиз-апа? Алия говорила, что вы приедете. Проходите.

Она вошла.

Территория была чистая, ухоженная, клумбы, дорожки из гравия, у главного здания миска с водой и рыжая собака, посмотрела на неё и отвернулась, не залаяла, хвостом не вильнула, просто отвернулась, как от чего-то неинтересного.

Алия сидела на веранде, босая, в льняном платье, читала что-то.

— Мам!

Обняла, пахла сандалом, тем же самым, что он. Идентично, как будто один запах на двоих.

— Мам, я тебе столько хочу рассказать. Здесь так хорошо. Здесь — настоящее.

Наргиз держала её за плечи, смотрела в глаза, пыталась найти там хоть что-то — страх, мольбу, сигнал, любой сигнал. Ничего. Глаза ясные, такие же спокойные, как у него. Одинаковые совсем.

***

Ей показали комнаты. Чистые, почти пустые, кровать, стул, свеча. На стене у каждой — лист бумаги, рукописный текст, ровный почерк:

«Издалека виден пожар, мы сжигаем нас дотла. Собирайте хоровод, наш создатель к нам идёт. Выше неба наш костёр, наши наряды ярче всего».

Песня, похоже на песню. Наргиз перечитала и почувствовала — не страх, страх пришёл позже, — а что-то мелкое, шевелящееся под рёбрами, как проглотила живое, как рыба на крючке, которая дёргается.

— Это наш гимн, — сказала Алия. — Красиво?

Наргиз не ответила. Смотрела на свечу, фитиль был свежий, никогда не горел.

— А свечи зачем так много?

Алия улыбнулась.

— Свет.

***

Наргиз уехала вечером. Алия не поехала с ней. «Мам, я счастлива. Пожалуйста, не порти».

В автобусе Наргиз открыла телефон. Набрала в поиске: «Пламень Господень секта».

Результатов — ноль.

Набрала: «посёлок Светлый огонь».

Одна ссылка. Новостной сайт, заметка, 2019 год, раздел «Происшествия»: «В посёлке Светлый произошло возгорание заброшенного пионерского лагеря. Жертв нет. Причина — замыкание».

Замыкание.

Наргиз перечитала. Закрыла. Открыла снова. Закрыла телефон совсем.

В окне темнело, как нарочно.

***

Вторую ссылку на эту же фразу она увидела через шесть недель. На федеральном канале, бегущей строкой, между курсом доллара и прогнозом погоды:

«Свердловская область. Посёлок Светлый. Массовое самосожжение. 14 человек. Религиозная община».

Наргиз стояла на кухне с чайником в руке. Горячим. Держала и не чувствовала.

На экране — съёмка с дрона, чёрный прямоугольник там, где был лагерь, обгоревшие доски забора, пахнувшего смолой, пожарные машины, люди в форме, и — рыжая дворняга, которая ходила по краю, нюхала пепел, садилась, вставала, ходила снова, по кругу, снова и снова по кругу.

Наргиз поставила чайник. Набрала Алию.

Гудок. Гудок. Гудок. Недоступен.

Набрала ещё раз. И ещё. Семнадцать раз за двенадцать минут — она потом по журналу вызовов посчитала, зачем-то посчитала, как будто число что-то значило.

На столе остывал чай. Рядом миска с голубикой, которую она купила утром на рынке, мелкая, кислая, как у Веры Павловны. И Наргиз думала, подумала, что четырнадцать — это ведь много, четырнадцать — это три ряда на той фотографии, это вся веранда, где Алия сидела.

Телевизор говорил. Она не слышала. В голове только один текст, ровным рукописным почерком, на повторе:

«Издалека виден пожар. Мы сжигаем нас дотла».

Телефон молчал. На экране собака ходила по кругу. Чай остывал.

***

Через три дня Наргиз опознала. То, что осталось от кулона — оплавленный деревянный кружок с пламенем, — нашли в том, что следователь назвал фрагментом номер девять. Её дочь теперь называлась фрагментом номер девять.

Протокол подписала ручкой, которая не писала. Следователь дал другую. Наргиз подписала и вышла на крыльцо.

На крыльце сидел кот — тощий, серый, с порванным ухом, смотрел и не мигал. Наргиз присела рядом, и они просто сидели, минут десять, или двадцать, или три — время перестало считаться.

Потом кот ушёл.

Наргиз достала телефон. Последнее сообщение от Алии, двухмесячной давности: «Мам, я наконец-то счастлива».

Хотела ответить. Набрала: «Доченька». Стёрла. Набрала снова. Стёрла снова. Закрыла телефон.

На улице что-то пахло — сначала не поняла. Потом поняла. Это не сандал. Это гарь. Льняная рубашка пахнет гарью, если её поджечь. Наргиз это теперь знала, теперь это знала точно.

***

Тимура среди четырнадцати не было. Его нигде не было — ни в списках, ни в базах, ни в инстаграме, аккаунт удалён, как будто испарился, как будто не существовал вообще.

Вера Павловна на звонки не отвечала.

Собаку забрали волонтёры. Назвали Светой — в честь посёлка, в честь чего-то светлого.

Света выла по ночам. Каждую ночь. Ровно в час.