Люси, или Как я через один бумажный стакан себе имя отвоевывала

Есть женщины, которые к своему имени относятся спокойно. Написали на стакане — и ладно, хоть горшком назови, лишь бы кофе не остыл. А я не из таких.

Меня зовут Людмила. Имя хорошее, надежное, как табуретка: и постоять можно, и, случись что, обороняться. Но в кофейне «Бодрое утро», что аккурат под моими окнами, я Людмилой отродясь не называлась. В кофейне я — Люси.

Зачем? А вот зачем. «Людмила, капучино на кокосовом» — это, согласитесь, звучит как перекличка в санатории «Дубовая роща»: сейчас выдадут полотенце и поведут на грязи. А «Люси, ваш капучино» — это уже не очередь, это, можно сказать, маленькая заграница. За двести сорок рублей — целая другая жизнь. Я так рассудила и стала Люси.

И ведь ничего. Год, что ли, ходила. Мальчик за стойкой, Тимур, писал маркером «Люси» — ровненько, с точечкой над «и», как звездочку вешал. Я брала свой стакан, как берут из рук важное письмо, и уходила счастливая до самого лифта.

А потом Тимур уволился.

Пришла новенькая. Кристина. Волосы фиолетовые, взгляд как у той, что все на свете уже видела и осталась не в восторге. Я говорю: «Люси». Отчетливо. По-французски почти. Через губу.

Она кивнула. И написала — «Люся».

Люся. Через мягкое, домашнее, компотное «я». Будто я не Люси, парижанка с зонтиком, а Люся из третьего подъезда, которая кабачковую икру в трехлитровых банках закатывает и на лавочке пенсию мужу считает.

Я стакан взяла. Но радости уже не было. В груди что-то дернулось — коротко, обидно, как будто пуговицу с мясом оторвали.

Назавтра я подготовилась. Пришла и говорю медленно, по одной буковке, как диктор в справочном бюро прошлого века: «Лю-си. На конце — и краткое. И. Как в слове „изысканный“».

Кристина посмотрела на меня долгим таким взглядом. И написала — «Люсси». С двумя «с». Теперь я была уже не парижанка и не соседка, а какая-то итальянская автострада. Или марка обуви из подземного перехода.

— Тут одна «с», — говорю.

— Как слышу, так пишу, — отвечает Кристина. И это, доложу я вам, была уже не работа с клиентом. Это была позиция. Философия. Меня заочно, одним движением маркера, определили в такую категорию людей, к которым можно и с двумя «с», все равно проглотит.

А за спиной у меня стояла очередь. Утренняя, злая, невыспавшаяся. И вся эта очередь, чувствую я спиной, уже на моей стороне не была. Очередь хотела кофе. А не битвы одной немолодой дамы за одну букву.

Но я, знаете ли, за букву постою. Кто, если не я.

Три дня я ходила на эту войну, как на службу. Приносила бумажку с печатными буквами. Показывала — вот, полюбуйтесь: Л-Ю-С-И. Кристина брала бумажку двумя пальцами, будто я ей квитанцию за свет предъявляю, и все равно писала по-своему. «Люся». «Люсси». Один раз — «Луси», и я чуть не расплакалась прямо у витрины с чизкейками.

А на четвертый день произошло чудо.

Я уж и рта раскрыть не успела. Кристина увидела меня в дверях — и лицо у нее сделалось торжественное, как у человека, который наконец сдает трудный экзамен. Взяла стакан. И вывела: «Люси». Ровно. С точечкой над «и». А рядом — сердечко. Маленькое такое, кривоватое, но сердечко.

— Ваш капучино, Люси, — сказала она. И, клянусь, в голосе была нежность.

Я победила. Понимаете? Я, Людмила, одна, без союзников, в холодной утренней очереди отвоевала себе четыре буквы. Я вышла из «Бодрого утра» королевой. Хотелось, чтоб на балконах вывесили ковры.

С того дня меня там знают. Новенькие приходят — им сразу говорят: это Люси, ей с точечкой и сердечко, у нас так заведено. Я стала местной традицией. Достопримечательностью. Меня, можно сказать, внесли в реестр.

А вчера я вернулась домой со своим стаканом. Поставила на подоконник. Разулась. И тут заговорила колонка на кухне — умная, зять на Новый год подарил, за пять тысяч.

— Добрый вечер, Людмила, — сказала колонка.

Я так и застыла в одном тапке.

Людмила. Надо же. Стою я посреди прихожей, взрослая женщина, победившая в честном бою целую кофейню, а меня по имени — по настоящему, по тому, каким крестили, каким в школе к доске вызывали, каким покойная мама будила в воскресенье, — назвала только она. Железная банка с синим огоньком.

Весь белый свет знает Люси. С сердечком, с точечкой.

А Людмилу помнит одна машина на кухне. Потому что я сама ее так вписала — давно, при покупке, когда еще не догадывалась, как редко это имя теперь будет звучать.

Я подошла и сказала ей — тихо, чтоб соседи через стенку не решили, что старуха умом тронулась:

— Спасибо.

— Не расслышала команду, — ответила колонка. — Повторите, пожалуйста.

Вот и весь разговор. Единственная, кто зовет меня по-человечески, — и та не расслышала.