Он забирает имена, но оставил мое

Я работаю в справочном бюро на Большой Покровской. Той самой, пешеходной, где летом играют скрипачи, а зимой снег скрипит так, будто под ногами кто-то жует стекло.

Работа простая. Люди подходят к окошку, спрашивают, как пройти. Я показываю. Театр драмы — прямо и налево, мимо козы. Да-да, бронзовой козы, ее все трут за нос на удачу, нос уже золотой. Кремль — вверх по улице, там где брусчатка становится злее к каблукам. Церковь — это к площади Минина, спросите еще кого-нибудь, у меня своя география.

Просто.

Он пришел в четверг. Или в среду. Теперь уже не поручусь — с некоторых пор дни у меня перепутались, как нитки в бабушкиной шкатулке.

Пальто на нем было длинное, темное, совсем не по октябрю — в таком ходят или в морозы, или те, кому вообще все равно, какое на дворе тысячелетие. Волосы с проседью, хотя лицо молодое. И глаза. Цвета остывшего чая, того, что забыли на подоконнике, и он подернулся пленкой.

— Скажите, — голос у него был тихий, но я почему-то расслышала сквозь весь уличный гам, — как пройти к дому Чесноковых? Деревянный, с резными наличниками, у оврага, где раньше стоял керосиновый ларек.

Я открыла рот, чтобы сказать, что не знаю. И вдруг — знала.

Знала так ясно, будто сама там выросла. Овраг за Ковалихинской. Ларек, крашенный синим, облупившийся к весне. Дом с наличниками, где по вечерам пахло топленым молоком и чем-то еще — воском, что ли. Я объяснила ему дорогу до последнего поворота. Он слушал, чуть наклонив голову, как слушают музыку, а не адрес.

— Спасибо, — сказал он. — Вы очень точны.

И ушел. А я осталась. С пустотой на том месте, где секунду назад был этот дом.

Потому что дома-то и не существовало. Я потом спрашивала стариков — сносили квартал в семидесятых, никакого ларька, никаких Чесноковых. Овраг засыпали. Все это я откуда-то знала — и тут же забыла, едва он повернулся спиной. Как будто он вытянул воспоминание из чужой головы, воспользовался мной как справочником — и захлопнул книгу.

В ту ночь я впервые не смогла вспомнить телефон бабушки.

Цифры. Просто цифры, я набирала их тысячу раз. И — ничего. Провал. Гладкая стена там, где была дверь.

Он стал приходить каждый день.

Всегда с одним и тем же — спросить дорогу к тому, чего нет. К кинотеатру «Рекорд», закрытому в девяносто восьмом. К пельменной на Свердловке, где подавали в алюминиевых мисках. К скамейке на Откосе, с которой в шестьдесят первом какая-то женщина смотрела на закат над Волгой и плакала — не знаю откуда, но я видела и эту женщину, и ее слезы, и как за рекой на Стрелке дымили заводы.

И каждый раз, показывая ему путь, я платила.

Сначала мелочью. Вкус бабушкиных пирогов с калиной — ушел. Как звали мою первую собаку — ушло. Потом крупнее: лицо матери в день, когда меня забирали из роддома; она мне рассказывала, а я представляла, а теперь — стена.

Я должна была испугаться. По-настоящему, до дрожи в коленях. А вместо страха под ребрами поселилось что-то теплое и мерзкое одновременно — так, наверное, чувствует себя мотылек, когда до лампы остается один взмах.

Потому что я его ждала.

В пятницу лил дождь. Покровская опустела, скрипачи попрятались, коза мокла в одиночестве. Я закрывала бюро, когда он возник из-под арки дома купца Бугрова — просто был, и все, будто дождь его слепил из воздуха.

— Сегодня без адреса, — сказала я. И сама удивилась, до чего спокойно.

— Сегодня без адреса, — согласился он.

Мы шли по мокрой брусчатке вниз, к Рождественской, где фонари роняют в лужи желтые монеты. Он не касался меня. Но я чувствовала его руку рядом со своей, в сантиметре, как чувствуешь тепло от печи, не притрагиваясь.

— Кто вы? — спросила я у витрины закрытой аптеки. В стекле отражался только он. Меня там не было. Совсем.

— Я собираю то, что люди теряют, — сказал он, глядя на мое несуществующее отражение так, будто оно было. — Города забывают себя. Улицы меняют имена, дома сносят, старики умирают, унося переулки в могилу. Кто-то должен все это помнить. Я — помню.

— А я? — Голос дрогнул, я и не хотела. — Что заберете у меня? Уже почти все взяли.

Он остановился. Повернулся. И впервые посмотрел не сквозь, а — в.

— В том и беда, — тихо сказал он. — Я пришел забрать твою память. Всю. Ты — последняя, кто помнит эту улицу настоящей, до реставрации, до плитки, до фонарей-подделок под старину. Мне нужна была ты. А теперь...

Он замолчал. Дождь стучал по козырьку аптеки, как чьи-то нетерпеливые пальцы.

— А теперь я не могу, — договорил он. — Я забрал у тебя бабушку, собаку, мать, вкус калины. Я забрал бы и это — как ты в первый раз назвала меня по имени, которого я тебе не говорил. Но я оставлю. Одно. Себя.

— Зачем? — прошептала я.

— Потому что впервые за триста лет, — он почти улыбнулся, и это было страшнее всего, — впервые кто-то ждал меня, а не боялся. И я не хочу, чтобы ты забыла, что тебя однажды ждали в ответ.

Он наклонился. Не поцеловал — просто прижался лбом к моему лбу, холодный, как перила Чкаловской лестницы в феврале. И в этот миг все вернулось на секунду — бабушка, пироги, собака, мать в белой палате, — вернулось волной и тут же схлынуло, оставив только его. Его лицо. Его чай в глазах. Его.

Когда я открыла глаза, на Рождественской не было никого. Дождь кончился.

Я не помню, как звали бабушку. Не помню маминого голоса. Не помню, любила ли меня хоть кто-то до сегодняшнего дня — этих людей стерли, будто их и не было.

Но я помню его.

Каждый вечер я закрываю бюро и иду вниз, к Рождественской, к той аптеке. Стою у витрины. В стекле — по-прежнему только он, хотя его давно нет рядом. И я жду.

Он сказал — оставил мне любовь.

Он не сказал, что любовь без единого воспоминания о том, за что и почему, — это самая длинная улица в городе. И на ней нет ни одного фонаря.

Но я все равно иду.