Паданцы на крыльце

Яблоки Вера всегда разбирала сама.

Вставала раньше меня — я и глаз не продеру, а она уже в саду, в резиновых сапогах поверх ночнушки, с ведром. Обходила деревья, собирала за ночь нападавшее. Паданцы. На крыльце раскладывала: хорошие, которые еще в дело, — в одну кучку, покрупнее; битые, с бочком, червивые — отдельно, свиньям бы, да свиней у нас нет, так, в компост. Я над ней посмеивался: Вер, да брось ты, сгниет же все равно. А она: не сгниет, если руки приложить.

Весной ее не стало. Быстро, в три недели. Я даже толком испугаться не успел, как уже стоял у гроба.

Лето я на дачу не ездил. Не мог. Трава там поди по пояс, теплица без присмотра, бочка пересохла — да черт с ним со всем. Мне до него дела не было.

А в октябре надо было закрыть сезон. Воду слить, свет вырубить, окна заколотить фанерой, чтоб зимой не лазили. СНТ «Мичуринец», под Переславлем, участок крайний, за ним уже поле и лесополоса. Соседи почти все разъехались, дым над поселком от силы из двух труб.

Приехал к вечеру. Темнело рано, пахло мокрой листвой и дымом. Открыл калитку — она скрипнула, как раньше, я все собирался петли смазать и все не смазывал. Дом стоял нахохленный, слепой. Трава действительно вымахала, но уже полегла, прибитая дождями.

Переночевал, печку протопил. Утром вышел на крыльцо — и встал.

На ступеньках лежали яблоки.

Не просто валялись. Разложенные. Хорошие — в кучку покрупнее, ровную, бочок к бочку. Битые и порченые — отдельно, в сторонке. Как Вера раскладывала. Точь-в-точь.

Первая мысль была трезвая, нормальная: ветром сдуло, скатилось, легло как попало, а я уже дорисовываю, потому что голова больная, год тяжелый. Я даже разворошил кучку ногой. Ветер так не кладет. Ветер кидает вперемешку. А тут — разобрано.

Сосед, решил я. Старый Михалыч через три участка, он еще дачничает круглый год, мог зайти по-стариковски, прибраться. Пошел к нему. Михалыч чай пил, удивился мне, удивился яблокам. Да ты что, говорит, Коль, я к тебе на участок с ее похорон и не заходил, чего мне там. И правда — зачем бы ему.

Вернулся. Яблоки лежали.

Я их собрал, отнес в компост, хорошие ссыпал в ведро, ведро в сени. Крыльцо подмел. Все.

Утром — опять. Та же картина. Хорошие к хорошим, битые отдельно. И ведро в сенях — полное, как я его оставил, а на крыльце новые, свежие, с росой еще.

Вот тут мне стало нехорошо под ребрами. Мерзкий такой холодок, тянущий.

Я решил не спать. Сел у окна, из которого крыльцо как на ладони, налил полкружки, чтоб не клевать носом. Смотрел в темноту. Яблоня — наша единственная яблоня — стояла черным пятном у забора. Ранетка, мелкие кислые дички, их и в компот-то не всякий возьмет.

И вот что главное. Главное — вот что.

Яблоки на крыльце были не ранетка. Крупные, желтовато-зеленые, с тем самым кисло-пряным духом, от которого слюна набегает. Антоновка. Настоящая, старая антоновка.

А антоновку я спилил. Три года назад. Она заболела, пошла трещинами, Вера ревела, а я спилил, потому что толку от больного дерева нет. Пень до сих пор у бани, я на нем колю лучину. Антоновке на нашем участке взяться неоткуда. Нет ее. Нет уже три года.

К середине ночи я задремал. Как ни крепился — повело, ткнулся лбом в раму. Очнулся на сером рассвете, затекший весь, в тумане по пояс стоял сад.

На крыльце лежали яблоки. Разобранные.

А калитка была открыта. Та самая, несмазанная, которая без скрипа не ходит. Открыта настежь, и я не слышал, как она скрипела. А я бы услышал. Я этот скрип узнаю из тысячи.

Дачу я в тот день закрыл. Слил воду, выключил рубильник, заколотил окна. Работал быстро, не оглядываясь. Перед тем как заколотить кухонное, заглянул в последний раз внутрь, проверить, не забыл ли чего.

На столе стояли две чашки. Наши, с синей каемкой. Я мыл одну — свою, вчера вечером, одну. А стояли две. И между ними, на блюдце, лежало яблоко. Желто-зеленое, крупное. С одного бока — надкус. Маленький, аккуратный, как она всегда пробовала: не кусала толком, так, прихватывала зубами, проверить, сладко ли.

Я заколотил окно снаружи, не став заходить.

Теперь на дачу приезжает племянник — говорит, яблони у нас нет, одна ранетка, кислятина. А по осени на крыльце прибрано. Он думает, это ветер.

Пусть думает.