Партия, или Как Егор Кузьмич с невидимой Москвой в шахматы играл

Шахматы Егору Кузьмичу привез сын. В коробке. Доска складная, фигуры точеные и книжечка в палец толщиной — «Шахматы для начинающих», тридцать две копейки.

Лучше б он ему валенки привез.

От валенок, братцы, вреда никакого: обул и молчи. А через эти шахматы Егор за одну зиму из тихого, смирного мужика — конюх он был, лошадей понимал лучше людей — произвел сам себя в цельного гроссмейстера. Сам. Без посторонней помощи. Всей Талицей потом расхлебывали.

Сперва-то он тихо сидел. Вечерами, при лампе, книжечку листал да фигурки по доске гонял — то так, то этак. Губами шевелит, лоб трет. Жена, Настасья, поглядит-поглядит да и уйдет спать: с ей, с наукой, не поспоришь, а печку топить надо.

А в аккурат под Новый год вычитал он в журнале одну вещь. И вещь эта его, можно сказать, перевернула.

Оказывается — можно играть по почте.

Вот сидишь ты, значит, в Талице, у своей печки, в валенках. А супротивник твой сидит где-нибудь аж в самой Москве, в тепле, при галстуке. И ты ему ход на открытке пишешь — конь, дескать, туда-то, — марку лизнул, кинул в ящик. И он тебе через недельку-другую отвечает: а я, мол, слоном вот эдак. И пошло. Партия на всю зиму, а то и на две.

Егор как прочел — так и обмер. И адресок в журнальчике был указан, куда слать. Он его сразу химическим карандашом обвел, три раза.

Первую открытку он сочинял два дня. Пешку двинул — самую крайнюю, от греха. Написал красиво, с завитушками. И подписался не «Егор», а «Е. К. Свиридов, Талица». Солидно чтоб.

И стал ждать.

Ждал долго. Почитай, месяц. Уж и рукой махнул — думал, не дошло, затерялось где по дороге в такую-то даль. И вдруг — на тебе. Открытка. И на ней рукой аккуратной, ровненькой: «Пешкой е-семь на е-пять. С уважением».

Вот тут все и началось.

Егор в тот вечер в чайную не пошел, а прямо туда, в самую гущу мужиков, и пошел. Встал посреди и объявил, будто с трибуны:

— Играю. С Москвой.

Мужики поглядели.

— С кем-с кем?

— С мастером, — говорит Егор и грудь колесом. — Гроссмейстер, по всему видать. Рука твердая. Заозерский по фамилии.

Откуда он фамилию взял — Заозерский — до сих пор загадка. На открытке одно «с уважением» и стояло. Но Егор так сказал, будто в глаза того Заозерского видел, чаи с ним пивал. И — веришь, нет — прижилось. Стали и мужики говорить: «Ну как там твой Заозерский? Жмет?»

— Жмет, — вздыхал Егор важно. — Не без того. Столица, она хитрая.

К февралю Егора было не узнать. Ходит по деревне медленно, руки за спину, думает. С им заговоришь про сено — а он тебе про какой-то «испанский зачин». В конюшне, сказывают, лошадям вслух партию разбирал. Лошади слушали. Им что.

А главное — стал он всех срезать. Придет кто в правление, начнет про свое, про наболевшее, а Егор из угла: «Это ты, брат, пешку двигаешь. А ты фигурой ходи, фигурой». И все замолкают. Потому — при мастере человек. При Москве.

Зимой он тому Заозерскому одну партию, представьте, выиграл. Мат поставил. Так он мужикам эту открытку — «Сдаюсь. Отличная игра» — неделю в кармане носил и всем показывал, будто медаль. Захватал всю до дыр.

И вот по весне приехал к нам из района лектор. По культурной линии. И как прознал, что у нас тут свой шахматист с Москвой рубится, — загорелся. Давайте, говорит, в газету! «Наш земляк переписывается с мастером»! Это ж гордость!

Егор — ясное дело — рад. Тащит все открытки, всю пачку, за два года. Лектор их разложил, в очки уставился. Смотрел, смотрел. И вдруг говорит эдак осторожно:

— Егор Кузьмич. А чегой-то у вас на всех штемпель-то — свой? Талицкий?

Тишина.

— Ну как же. Из Москвы шло. Дальняя даль.

— Да не шло оно ниоткуда, — говорит лектор. — Штемпель наш, местный, на всех до единой. И почерк... почерк-то один и тот же.

И тут в дверях кашлянул Кольша. Почтальон наш. Тихий мужичонка, хромой, всю жизнь с сумкой по деревне — его и за человека-то мало кто считал. Стоит, шапку мнет.

— Мое, — говорит. — Не серчай, Егор Кузьмич. Ты первую-то открытку послал, а ее через месяц назад вернули: «адресат, — пишут, — выбыл». Клуба-то того давно нету. А ты стоишь у ящика, ждешь, каждый день ждешь... Ну у меня и не хватило духу тебе пустой ящик показать. Я и ответил. Пешкой. По книжечке твоей, я ее у окошка вашего подглядел. А потом... потом уж втянулся.

Молчание было — долгое.

Егор сел. На лавку. Смотрит на Кольшу, на этого никакого, невидного, будто первый раз видит.

— Так это... ты? Все два года — ты?

— Я, Егор Кузьмич.

— И мат мне... тоже ты поставил?

— Дак а кто ж.

Егор посидел еще. Потом крякнул, встал и полез в шкаф, за коробкой.

— Ну, — говорит, и голос у него отчего-то не злой, а вроде даже посветлел. — Тогда садись, Заозерский. Раз такое дело — при народе доиграем. По-честному. Глаза в глаза.

И раскинул доску. Прямо на конторском столе.

Лектор про газету свою уж и забыл. А мужики стояли кругом и глядели, как два тихих человека — конюх да хромой почтальон — двигают деревяшки. И до того им обоим было хорошо, что мы, ей-богу, до самой темноты не расходились.

А в газету так и не попали. Оно, может, и к лучшему.