Печать, или Как я в редакции на одном штампе целый год продержался

Власти у меня никогда не было. Ни дома, ни на службе.

Дома командовала жена. На службе — все подряд, вплоть до уборщицы Клавдии Тимофеевны, которая сгоняла меня со стула шваброй, как кошку с теплого подоконника. Я работал корректором в областной газете «Вечерний Приволжец». Оклад сто десять рублей, стол у батареи, окно во двор. Во дворе круглый год стоял грузовик без заднего борта. Про него у нас даже острили: мол, единственное, что в редакции на своем месте.

И вот в октябре все переменилось.

Ушла на пенсию Зоя Марковна. Женщина строгая, с пучком, из тех, что умеют молчать так, будто пишут на тебя докладную. Двадцать лет она ведала редакционной печатью. А печать — это, братцы, вещь. Без нее ни командировочное не оформишь, ни справку для домоуправления, ни бумагу в детский сад. Жизнь без круглой печати — не жизнь, а черновик.

И редактор, Афанасий Львович, вызвал меня.

— Будешь, — говорит, — за печать отвечать. Человек ты тихий. Не пьющий. Не потеряешь.

Я сказал «хорошо» таким голосом, будто мне вручили не штамп, а область.

Домой я в тот вечер шел пешком. Два часа. Мне хотелось идти.

Печать я держал в верхнем ящике. Ящик запирал на ключ. Ключ носил на шее, на суровой нитке, под рубашкой — как иные носят крестик, а я носил полномочия.

И тут меня понесло.

Раньше ко мне никто не ходил. Корректор — он что? Он запятую переставит, и вся его слава. А теперь ко мне шли все. С бумажками. С заявлениями. С заискивающими лицами.

— Голубчик, тисни печатушку, срочно, в поликлинику надо.

— Не раньше одиннадцати, — отвечал я. — И с заявлением. В двух экземплярах.

Никаких заявлений, разумеется, не требовалось. Я их выдумал. Выдумал — и сам поверил. Так, знаете, бывает: придумаешь себе важность, обживешься в ней, а потом и выселить невозможно.

Я завел тетрадь. «Журнал учета оттисков». Записывал: кому, когда, по какой надобности. Фотограф наш, Сеня, однажды заглянул, прочел пару строк и сказал тихо, в сторону:

— Распечатался человек.

Я сделал вид, что не слышал. Но слышал. И, признаться, было мне от этого слова почему-то сладко.

Месяца через три я вошел во вкус окончательно. Печать стала продолжением руки. Я прикладывал ее не торопясь, с нажимом, чуть покачивая — чтоб оттиск вышел жирный, государственный. Люди ждали. Я тянул. В тягучей этой паузе и была вся моя жизнь.

Жена заметила. Говорит:

— Ты чего такой? Ходишь, будто тебе орден посулили.

— Я, — говорю, — при печати.

Она посмотрела на меня долго. Как на грузовик без борта.

А в марте нагрянула ревизия. Из области. Сухонький человек в сером, с портфелем. Проверял он все: ведомости, подшивку, расход бумаги. Дошел и до меня.

Раскрыл мой «Журнал учета оттисков». Полистал. Брови поднял — не сердито, а скорее с любопытством, как смотрят на диковинного жука.

Потом взял одну из справок. Поднес к окну. Долго разглядывал оттиск. И говорит негромко:

— А печать-то у вас не та.

Я похолодел.

— Как не та?

— А так. Это старая. Списанная еще в позапрошлом году. Номер другой. Такой печатью, товарищ, подтереться и то нельзя — она недействительная.

В кабинет вошел Афанасий Львович. Выслушал. И — спокойно, даже зевнув слегка:

— Так это запасная. Я ему запасную выдал. А настоящая у меня в сейфе. Ею я сам, когда надо, по-серьезному.

И тут до меня дошло.

Целый год. Целый год я сторожил, учитывал, тянул паузы, выдумывал заявления в двух экземплярах — над мертвым, списанным куском резины. Все мои справки, все командировочные, все бумаги в детский сад — филькины грамоты. Пшик.

А главное — хоть бы одна вернулась. Хоть бы кого в поликлинике или в домоуправлении завернули. Никого. Приложено кругло, жирно, с нажимом — стало быть, порядок. Печать-то у нас читают не умом. Глазом.

Ревизор уехал. Ничего не случилось. Вообще ничего.

Я подошел к редактору.

— Афанасий Львович. Что ж вы молчали-то?

Он поднял на меня глаза. Добрые, усталые.

— А ты, — говорит, — не спрашивал. Да и зачем? Тебе ж хорошо было. Я, брат, за год тебя ни разу таким довольным не видел.

Печать я сдал. Настоящую мне, понятно, не доверили.

А эту, списанную, Афанасий Львович разрешил оставить на память. Лежит она у меня дома, в ящике комода. Иногда достаю. Приложу к старой газете — не торопясь, с нажимом, чуть покачивая.

Оттиск выходит жирный. Государственный.

Недействительный.