Свежесрезанные, или Как я сама себе поклонника по подписке завела

Романтичной я была всегда. Не вслух — вслух романтичной быть неприлично, засмеют. А тихо, про себя, как держат в шкатулке брошку, которую давно уже некуда надеть.

Другая женщина доживет до моих лет и ни разу не затоскует: внуки, борщ, сериал про врачей — и довольна, как голубь на теплом карнизе. А я не такова. Мне чего-то вечно недодано. Чего — сама не знаю. Но недодано, это я чувствую твердо.

И вот однажды в телефоне мне попалось объявление. «Цветы по подписке. Каждый четверг — свежий букет. Всего 890 рублей в неделю». Картинка: фрезии, чья-то рука, свет такой, будто за окном вечно шесть часов майского вечера.

Я нажала.

Первый букет привез курьер Руслан. Молодой, в наушниках, на самокате — поставил коробку у двери, щелкнул чего-то в своем телефоне и уехал, даже не поглядев. А я стояла с этими фрезиями, и в груди у меня что-то тихо повернулось, как ключ в давно не открывавшемся замке.

Внизу сидела Галина Тимофеевна. Консьержка наша, женщина проницательная до неприличия: видит человека насквозь и еще метра на два за ним.

— Это вам? — спросила она. И так спросила, с подъемом, что отступать было уже некуда.

— Мне, — говорю. И, сама не знаю зачем, добавила: — От Вадима Сергеевича.

Вот с этого Вадима Сергеевича все и пошло наперекосяк.

Понимаете, я ведь не врала. Я просто не стала разочаровывать живого человека. Это разные вещи. Галине Тимофеевне так хотелось, чтобы был Вадим Сергеевич, что не дать ей его было бы прямо жестоко.

К четвертому четвергу Вадим Сергеевич обзавелся биографией. Вдовец. Инженер, что-то там по трубопроводам, человек серьезный, но с душой. Познакомились в поликлинике, в очереди к окулисту — оба перепутали кабинеты. Деталь про окулиста я особенно любила: в ней было что-то настоящее.

Домовой чат — а у нас чат на сто двенадцать квартир, ад и филиал загса — все это подхватил и понес. «У Зинаиды Андреевны роман!» Мне ставили сердечки. Писали: «Не упустите!» Одна женщина с седьмого, которую я в глаза не видела, прислала гадание на картах: выходило, что у нас с Вадимом Сергеевичем все серьезно, но мешает казенный дом. Какой дом — я уточнять не стала.

Жила я эту осень как не жила никогда. Полгорода болело за мой роман.

А потом пришел счет.

Восемьсот девяносто в неделю — это, если по-честному сесть и сложить, почти четыре тысячи в месяц. За фрезии, которые к понедельнику стоят в банке скорбно, как родня на вокзале. Я ахнула и полезла отменять подписку.

И тут выяснилось главное.

Отменить ее нельзя.

То есть кнопка где-то есть — так пишут. Но спрятана она хитро, глубже совести. Нажимаешь «управление» — тебе «спасибо, что вы с нами». Нажимаешь «приостановить» — выскакивает котик и просит не уходить. Техподдержка — не человек, а бойкая барышня по имени Злата, которая на любой вопрос отвечает: «Я вас услышала!» — и не делает ничего.

А четверги идут. И Руслан на самокате идет. И фрезии идут. Неумолимо, как судьба.

Тогда я решила Вадима Сергеевича похоронить. В смысле — расстаться. Спустилась к Галине Тимофеевне, сделала лицо и сказала, что мы, к сожалению, не сошлись характерами.

Она всплакнула. Честное слово, всплакнула — за меня.

А в четверг приехал букет.

И Галина Тимофеевна поглядела на него, потом на меня — и во взгляде ее зажглось такое уважение, что я поняла: все пропало. По ее выходило, что Вадим Сергеевич меня не отпускает. Что он страдает, трубопроводчик, и шлет, шлет эти фрезии, добиваясь. Чат ликовал. «Настоящий мужчина не сдается!»

Я пробовала и пятый раз, и шестой. Я писала Злате гневно, я писала умоляюще. Я один раз даже написала: «У меня умер человек», — думала, хоть это проймет. «Соболезную! — ответила Злата. — Ваш следующий букет уже в пути».

В конце концов я нашла. Нашла эту кнопку — в самом низу, под кожей приложения, серенькую, как мышь. Нажала. «Подписка отменена. Нам будет вас не хватать».

Наступил четверг.

Тишина.

Никакого Руслана. Никаких фрезий. Коврик у двери — голый, как в первый день творенья. Я постояла, послушала эту гулкую, ватную тишину, которая, оказывается, у пустого коврика совершенно особенная, и пошла вниз — за хлебом, за жизнью, за чем там ходят.

Галина Тимофеевна подняла на меня глаза. И ничего не сказала. Только качнула головой — так качают над телеграммой. И в этом движении было все: бросил. Не выдержал казенного дома. Ушел, инженер, по своим трубопроводам, в чужую, более достойную очередь к окулисту.

И знаете, что самое глупое?

Мне стало грустно. По-настоящему. Как по живому. Я стояла у ее конторки, брошенная, немолодая, со своим батоном, и у меня — честно вам скажу — защипало в носу.

Дома я достала телефон. Открыла приложение. Палец сам потянулся к кнопке.

Восемьсот девяносто в неделю. Фрезии.

Пусть хоть кто-то меня, дуру, не отпускает.