Попугай, или Как я на весь двор в интеллигенты вышел

Вот говорят: птица в дому — это, гражданин, культура и полное тебе украшение быта. Висит клетка, в клетке зеленое чудо, и ты уж не жилец из восьмой комнаты, а человек при природе, с понятием. Врут, братцы мои. Я через одного попугая на весь двор в интеллигенты выходил, честь свою по перьям чуть не растащил — а под конец сам же от него и погорел. При народе.

Началось с супруги.

Приходит она раз от Курочкиных — это соседи наши, что через стенку, — и лица на ней нет. Одна зависть.

— У Курочкиных, — говорит, — канарейка. Желтенькая. Поет.

— Ну и пущай поет, — говорю. — Мне-то что.

— А то, что у нас ничего не поет. У нас примус свистит, и тот не в ноту.

Слово за слово. К вечеру я уж понимал, что без птицы мне в этом доме не жить. А раз без птицы не жить — пусть будет птица не хуже курочкинской. Лучше. Куда крупнее.

И пошел я на Сенной. За попугаем.

Продавал его гражданин в тельняшке, из бывших матросов, — обветренный такой, будто его самого лет двадцать на палубе солили. Попугай сидел у него на плече, зеленый, важный, глаз желтый и глядит на меня с презрением. Как ревизор на растратчика.

— Говорящий, — сказал матрос. — Образованный. Четырнадцать рублей, и забирайте счастье.

Я поторговался для порядку — сошлись на двенадцати с полтиной. Дорого. Но честь, братцы, она дороже.

Принес домой. Посадил в клетку. Назвал Профессором — для солидности.

— Ну, — говорю жене, — теперь заживем культурно.

Профессор молчал. День молчал, два молчал, неделю. Сидел, лущил семечки да поглядывал на нас так, будто мы ему квартплату задолжали. Я к нему и так, и этак. «Профессор, — говорю, — скажи «здравствуйте». Скажи «прошу пардону». Молчит. Только раз, под настроение, скрипнул что-то вроде «дур-рак» — но неразборчиво, я решил, послышалось.

А по двору уже пошел слух. Жена постаралась. Будто у нас не попугай, а прямо оракул — и по-французски может, и стихи, и вообще ума палата.

И тут меня, братцы, попутал бес тщеславия.

Жил у нас в доме председатель домкома, товарищ Пружинкин. Личность. Ходил в галифе, носил портфель без ручки — под мышкой, для важности. Я его, между нами, терпеть не мог. За крышу. Крыша над восьмой комнатой текла третий год, и всякое утро, бреясь, я поминал Пружинкина такими словами, что и попугай бы покраснел.

Каждое утро.

«Пружинкин — жулик, — говорил я зеркалу. — Морда казенная. Крышу когда чинить будешь, кровопийца портфельная?»

Говорил с чувством. С расстановкой. Для души.

И вот надумал я Пружинкина к себе позвать. Показать попугая, показать культуру, а заодно — глядишь, под хорошее настроение — и про крышу ввернуть. Дипломатия.

Пришел он важный, портфель под мышкой, сел на лучший стул, оглядел комнату оценивающе, будто опись составлял.

— Ну-с, — говорит, — где ваша знаменитая птица?

Я к клетке. И в груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Профессор, — говорю нежно, — скажи гостю что-нибудь культурное.

Тишина.

Профессор молчал. Смотрел на Пружинкина желтым глазом, изучал. Пружинкин крякнул. Я взмок. Жена улыбалась гостю так, что у нее, наверно, скулы свело.

— Ну скажи, — шепчу, — скажи «здравствуйте»...

И тут Профессор набрал воздуху. Раздулся весь, стал вдвое. И моим, братцы, голосом — до последней хрипотцы, до утренней зевоты — на всю комнату выдал:

— Пружи-инкин — жу-улик! Крр-рышу когда чинить будешь, крово-опийца портфельная?!

В комнате стало тихо, как в несгораемом шкафу.

Пружинкин отставил стул. Медленно. Портфель прижал к боку покрепче — будто я на него уже покушался.

— Так-с, — сказал он. — Значит, кровопийца.

— Это не я! — закричал я. — Это птица! Птица глупая, что она понимает!

— Птица, — говорит Пружинкин, вставая, — повторяет что слышит. Стало быть, слышит она у вас, гражданин, много интересного.

И ушел. С портфелем.

Крыша, братцы, течет до сих пор. Профессора жена снесла обратно на Сенной — да только матрос назад не взял, сказал: порченый товар, слишком много от хозяина нахватался. А Профессор на прощание, уже из чужих рук, поглядел на меня желтым глазом и сказал ясно, культурно, без всякой хрипоты:

— Дур-рак.

И вот тут, братцы мои, он был, пожалуй, прав. Первый раз за двенадцать с полтиной.