Правый свайп на Вайнера

В Екатеринбурге сентябрь пахнет мокрым гранитом и кофе навынос с угла Вайнера.

Я мэтчнулась с ним в среду. Профиль почти пустой — одно фото, снятое против света, так что лица толком не разглядеть; подпись: «Знаю этот город лучше, чем он сам себя». Самоуверенно до зубовного скрежета. Мне понравилось.

Зовут Марк. Или он так сказал.

Мы договорились у Плотинки. Это сердце города — старая плотина XVIII века, где Исеть, зажатая в каменные берега, падает вниз и шумит так, что приходится повышать голос. По одну руку — краеведческий музей и черные глыбы родонита, которые тут зовут «бажовскими». По другую — проспект Ленина, трамваи, вечный поток людей к набережной. Я люблю это место. Выросла в трех кварталах отсюда, на Малышева.

Я пришла первой. Стояла у парапета, смотрела, как вода тащит желтые листья под мост.

Он появился из темноты между фонарями. Не подошел — именно появился, будто эта темнота его и выплюнула, недовольно.

— Катя, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Высокий. Пальто дорогое, не по студенческой моде. Лицо… ну, красивое. Иначе не скажешь. Только что-то в нем стояло неправильно — как мебель, которую переставили, пока тебя не было дома, и ты не сразу понимаешь, что именно.

— Пойдем, — сказал он. — Покажу тебе город.

Смешно. Я тут родилась.

Мы пошли вниз, к набережной Рабочей Молодежи. Фонари отражались в черной воде длинными дрожащими полосами. Марк говорил — и говорил странно. Не про себя, не про работу, не про бывших. Про город.

— Вон там, — кивнул он на Дом Севастьянова, нарядный, бело-зеленый, с кружевной лепниной. — Хозяин заложил душу, чтобы его достроить. Шутка, конечно. Но люди в это верили. Люди вообще легко верят, что душу можно заложить. Как будто ее у них кто-то спрашивает.

Я засмеялась. Он — нет.

Мы свернули на Вайнера. Пешеходная, вся в бронзовых фигурах: велосипедист, коробейник, влюбленные под зонтом. Витрины горели теплым. Где-то наяривал уличный саксофонист — «Черный кот», фальшивя на верхах.

И вот тут я заметила первое.

Марк не отбрасывал тени.

Нет, погодите. Отбрасывал. Но не туда. Фонарь слева — тень должна лечь вправо. А она легла к нему, под ноги, свернулась, как собака. И была длиннее, чем он сам. Намного.

Я моргнула. Тень как тень. Нормальная.

Показалось. Вино в баре перед выходом, нервы, темнота.

— Замерзла? — спросил он, и не успела я ответить, как снял пальто, накинул мне на плечи. От ткани пахнуло — не одеколоном. Горячим железом и чем-то сладким, перележалым. Так пахнет на остановке у литейного цеха, где я проходила практику. Жженым.

— Ты где работаешь? — спросила я, лишь бы говорить.

— Собираю, — он улыбнулся. — Долги собираю.

Коллектор, подумала я с облегчением. Обычный противный коллектор. Это все объясняло — и уверенность, и холод в глазах.

Мы дошли до конца улицы, где Вайнера упирается в здание цирка с его странным серебряным куполом-короной. Сели на лавку. Он взял мою руку. Ладонь — сухая, горячая, как батарея зимой.

— Катя, — сказал он тихо. — Ты сегодня в десять вечера загадала желание. У окна. Помнишь?

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Я помнила. Я действительно стояла у окна своей съемной на Малышева и сказала вслух, в пустую комнату, глупую, детскую вещь. Что угодно отдам, лишь бы он меня заметил. Был один человек. Неважно. Отдам что угодно.

Никто не слышал. Я была одна.

— Откуда… — голос сел.

— Я слышу, — просто сказал Марк. — Это моя работа. Слышать, когда кто-то говорит «что угодно». Люди бросаются этим словом. А я прихожу уточнить.

Саксофон на Вайнера замолчал. Разом. Как выключили.

Я оглянулась — улица была пуста. Совершенно. Ни прохожих, ни музыканта, ни велосипедиста… то есть бронзовый-то остался, но живых не было никого. Витрины погасли одна за другой, будто кто-то щелкал рубильниками по порядку. Остался только фонарь над нами. И Исеть где-то вдалеке — шумела.

— Не бойся, — сказал он, и его тень под лавкой шевельнулась сама по себе. — Я не беру силой. Это, знаешь ли, безвкусно. Я жду, пока отдадут добровольно. А ты уже почти отдала. Осталось пожать руку.

Его пальцы на моей ладони стали горячее. Больно. Я должна была вырваться. Должна была бежать по мертвой Вайнера к живому проспекту, если он еще был живым.

А я смотрела ему в глаза и — вот стыд-то — думала: какие красивые. Как родонит в музее. Черные с багровыми прожилками.

— Чего ты хочешь взамен? — прошептала я.

— Того же, что всегда, — он наклонился ближе, и от него опять пахнуло жженым железом и сладким. — Немного тепла. У меня его нет. Совсем. Ты даже не представляешь, как холодно там, откуда я. Один вечер. Один настоящий вечер, когда кто-то держит меня за руку и не знает, что я. И твое желание исполнится. Он тебя заметит. Завтра же.

— А цена?

Марк помолчал. Впервые за вечер отвел взгляд — на воду, на черную дрожащую Исеть.

— Через год я приду снова. В такой же вечер. И ты пойдешь со мной. Туда. Греть мне руки — уже навсегда.

Год. Целый год.

Знаете, что самое страшное? Я задумалась. По-настоящему. Прикидывала, как бухгалтер: год жизни — это много или мало за то, чтобы он меня наконец увидел.

— А если я откажусь?

— Тогда, — Марк пожал плечами, и фонарь мигнул, — я встану, верну пальто, улица оживет, и ты пойдешь домой. Одна. И будешь всю жизнь гадать, что было бы, скажи ты «да». Это, между прочим, тоже наказание. Мое любимое. Бесплатное.

Он встал. Снял с меня пальто — медленно, провел по плечам. Сладкий горячий запах растаял в сыром воздухе набережной.

— Выбирай, Катя. У тебя до конца фонаря.

И фонарь начал гаснуть. Не разом — тускнел, как уголек.

Я смотрела на его протянутую руку. Горячую. Единственное теплое пятно в остывшем, опустевшем городе.

И Вайнера была так тиха, что я слышала, как собственное сердце отсчитывает — то ли секунды до фонаря, то ли год.

Я протянула руку.

А потом — свет погас совсем.

Утром я проснулась в своей комнате на Малышева. Телефон пиликнул: сообщение от того самого человека. «Привет. Давно хотел написать. Увидимся сегодня?»

Желание сбылось.

На тумбочке лежало чужое пальто. Дорогое, не по студенческой моде. От него пахло жженым железом.

И календарь на стене. Я его не покупала. Один листок обведен красным — ровно через год. Чужой рукой, крупно.

«Я приду за теплом».

До осени еще далеко. Я считаю дни. И, знаете, до сих пор не поняла — сказала я «да» или просто перестала говорить «нет».