Пропасть, или Как я на собственном юбилее одним шагом в оливье перешел

Храбрым человеком я, братцы мои, отродясь не был. Трусом, правда, тоже слыть не желал — а это, доложу вам, две большие разницы. Другой мужик чего боится — высоты там, тараканов, начальства, — так он прямо и говорит: боюсь, мол, и не лезьте ко мне. И живет себе спокойно, как сом под корягой. А я не таковский. Я боюсь — и молчу. Терплю. И через это самое терпение прошлой осенью на весь дом и прогремел.

На одних очках.

Семьдесят мне стукнуло. Дата круглая, со значением. Собрались по такому случаю все: жена, дочь, свояк Венедикт с супругой, соседка Зоя Терентьевна с нижнего этажа — и внук Славик, студент. Стол накрыли честь по чести. Оливье в большом салатнике — таком, знаете, хрустальном, тете моей покойной еще на свадьбу дарили, — селедка под шубой, холодец дрожит. Все как у людей.

И вот Славик лезет в рюкзак и достает коробку.

«С юбилеем, — говорит, — дед. Это тебе очки. Виртуальные».

Очки. Черные, здоровенные, как у сварщика, только без стекла — внутри экранчик. Восемь тысяч девятьсот девяносто рублей, он мне потом ценник не показал, а я подсмотрел на коробке. Надеваешь — и будто ты не на кухне, а где хочешь. Хоть на дне морском, хоть на Луне. Славик сразу стал что-то там нажимать, тыкать пальцем в воздух, настраивать.

«Вот, — говорит, — дед, игра. Мост через ущелье. Надо пройти по доске над пропастью. Тренировка смелости».

Ну тут бы мне и смолчать. Но свояк Венедикт — а он мужик языкастый, всю жизнь при кладовой состоял и оттого о себе высокого мнения — хмыкнул в салфетку.

«Куда ему, — говорит. — Петр Ильич у нас с табуретки боится слезть. Он эту доску и не увидит, сразу очки снимет».

Вот с этого все и пошло наперекосяк.

Потому что одно дело — я сам про себя знаю, что боюсь. А другое дело — когда это Венедикт при всем столе, при Зое Терентьевне, при холодце. Тут во мне что-то дернулось, как поплавок, когда клюнет. Обида, значит, во мне взыграла.

«Давай, — говорю, — Славик, очки. Я пройду».

Надел. И, братцы мои, пропал.

Потому что никакой кухни больше не было. Стою я на узкой досточке. Под ногами — бездна. Внизу, далеко-далеко, домишки с ноготок, облачка плывут, и ветер — ей-богу, в самих очках ветер свистит, Славик, шельмец, и звук приладил. Доска качается. Сердце у меня в пятки не ушло — оно, скорее, вовсе куда-то закатилось, как монетка под шкаф, и там затихло.

«Иди, дед! — кричит откуда-то снизу Славик. — Прямо иди! Там недалеко!»

Легко сказать — иди. Я на этой досточке стою, ноги вросли. А за спиной — слышу — свояк посмеивается. Негромко так, с чувством. Довольный.

И тут меня, братцы, разобрало. Злость разобрала. Думаю: пройду. Назло пройду. Хоть расшибись тут весь — а Венедикт у меня подавится своим смешком.

Зажмурился я — хотя в очках-то и так ничего не видать, кроме этой чертовой пропасти, — и шагнул. Решительно. По-геройски. Раз шаг, два шаг. Руки растопырил, балансирую, как канатоходец в цирке «Шапито», куда меня в детстве водили.

И слышу — в очках голос, ласковый такой, женский: «Поздравляем! Вы прошли мост. Установлен рекорд уровня!»

Сорвал я очки.

Тишина.

Стою я, братцы мои, посреди кухни. Табуретка, с которой я, оказывается, геройски шагнул, лежит на боку. А сам я — обеими ногами, в праздничных носках, в теткином хрустальном салатнике. По щиколотку в оливье. Майонез по полу, горошек раскатился, занавеску я по дороге с карниза сдернул — висит на одном крючке, как флаг над поверженной крепостью.

А напротив — вся родня. С лицами. Зоя Терентьевна рот ладошкой прикрыла. Жена села на стул, где стула не было, да хорошо дочь подхватила.

И только свояк Венедикт молчит. Не смеется. Глядит на меня, на оливье, на занавеску — и ничего сказать не может. Крыть-то нечем: прошел я мост. Установил рекорд.

Славик, подлец, все это на телефон снял. И в наш домовой чат выложил, подписал: «Деду 70! Герой!» К утру у меня под видео сто сорок лайков и соседка из восьмой квартиры написала: «Петр Ильич, вы гигант».

Гигант. Это я-то. Который с табуретки боится.

Салатник, правда, не разбился. Хрусталь — он крепкий, не то что человеческая храбрость. А оливье выкинули. И бог бы с ним, с оливье. Обидно другое, братцы: пропасть-то я перешел. Единственную в жизни. А под ней — кухонный линолеум да горошек. И через нее-то, выходит, храбрее меня в доме никого не сыскалось.