Пиастры умолкли, или Последний след Джона Сильвера

Я думал, что покончил с морем. Думал — как думает мальчишка, которому дали отоспаться в сухой постели и который наутро клянется, что никогда больше не сунется в воду. Клятвы такие держатся ровно до первого прилива.

Прошло семь лет. Я уже не Джим Хокинс, трактирный приемыш, а совладелец «Адмирала Бенбоу» и человек, которому доктор Ливси изредка пишет из Бристоля. И вот в одном из его писем — всего строчка, нацарапанная торопливо, будто рука дрожала, — я прочел имя, которое, казалось, похоронил навсегда.

«Джим, его видели».

Никаких уточнений. Доктор, человек рассудительный и скупой на пустые слова, не стал бы тревожить меня по мелочи. И я понял. Понял сразу, как понимаешь шаги по лестнице — прежде, чем увидишь того, кто идет.

Сильвер.

В ту ночь мне опять приснилось то, что снилось годами: зеленый берег, крик птицы Бена Ганна — «Пиастры! Пиастры!» — и одноногий, прыгающий через кусты с проворством, какого не бывает у честных людей. Я проснулся весь мокрый. За окном шумел дождь, обыкновенный английский дождь, тихий и безобидный. А мне чудился скрип корабельных снастей.

Утром пришел человек.

Он вошел в залу, отряхивая воду с плаща, и спросил кружку эля — не глядя на меня, как спрашивают у любого трактирщика. Лицо обветренное, загорелое до черноты, какое бывает только у тех, кто годами глотал соленый ветер южных широт. Один глаз прищурен. Я поставил перед ним кружку и хотел отойти.

— А ты подрос, Джим.

В груди у меня что-то оборвалось — так обрывается якорный канат, когда его переело ржавчиной: вроде держал, держал, а потом разом.

Это был не Сильвер. Я вгляделся — нет, чужое лицо, незнакомое. Но имя мое он знал.

— Ты меня не помнишь, — сказал он и усмехнулся, показав дыру на месте двух передних зубов. — Оно и к лучшему. А я тебя помню. Ты тогда сидел в бочке из-под яблок, малец. Все слышал, да? Все до словечка.

Моряк с «Испаньолы». Один из тех, кого мы оставили на острове — пятерых, что не погибли и не ушли с нами. Я считал их мертвыми. Думал, лихорадка и ром давно свели их в могилу под пальмами.

— Чего тебе нужно?

— Эля еще. И поговорить. — Он отпил, вытер губы рукавом. — Сильвер жив. Я его видел в Пуэрто-Белло, год назад. Разъелся, как боров, завел кабак и черную жену, что варит ему похлебку. Сидит себе и в ус не дует. А попугай сдох.

— И за этим ты притащился через полмира?

Он поглядел на меня долго. В прищуренном глазу его что-то блеснуло — не злоба, нет, скорее усталость, какая накапливается в человеке, пока не станет тяжелее свинца.

— Нет, — сказал он. — Я притащился сказать тебе, что он помнит о тебе. Всякий раз, как напьется, поминает мальчишку Хокинса. Говорит — единственный, кто его переиграл. И что ему перед смертью охота поглядеть на тебя еще разок.

Я рассмеялся. Невесело.

— Передай ему, что я занят.

— Передал бы. Да только он прислал вот это.

И моряк выложил на стойку сверток. Грязная холстина, перевязанная бечевкой. Я развязал ее непослушными пальцами.

Внутри лежала монета. Одна. Старинный испанский дублон, потемневший, стертый по краям — и я узнал его. Богом клянусь, узнал. Это был один из тех, что мы делили в блокгаузе, из клада капитана Флинта. На нем доктор Ливси нацарапал тогда гвоздем крестик — для счета.

А рядом — клочок бумаги. Три слова кривыми буквами, какие выводит человек, едва умеющий писать:

«Еще не все».

Я стоял над стойкой, и дождь барабанил в окна, и в зале было тепло и пахло элем и мокрой шерстью, и ничего, ровным счетом ничего не угрожало мне в этой доброй старой комнате. А по спине у меня полз холод — медленно, от поясницы к затылку.

Еще не все.

Остров. Мы вывезли серебро и золото, это правда. Но Бен Ганн, помнится, бормотал что-то про оружие и про клад, зарытый отдельно, — про какую-то вторую часть, о которой знал только Флинт да, может статься, тот, кто стоял при нем в его последний час. А при нем стоял Сильвер. Держал ему свечу, пока Флинт помирал в Саванне, выкрикивая проклятья и требуя рому.

— Где он сейчас? — спросил я, и голос мой прозвучал чужим.

Моряк допил эль, встал, накинул плащ.

— А вот это, Джим Хокинс, — проговорил он у самой двери, — стоит дороже кружки эля. Много дороже.

Он шагнул в дождь. Я кинулся было следом — но на пороге меня встретила пустая, мокрая, серая дорога. Ни души. Только лужи, в которых дробилось свинцовое небо, да где-то вдалеке, за поворотом, затихал стук копыт.

И вот что я скажу вам, кто бы вы ни были, читающий эти строки.

Волы и канаты не затащили бы меня обратно на тот проклятый остров — так я клялся когда-то. Я и теперь повторяю эту клятву, повторяю твердо, трезвым рассудком взрослого человека.

Но дублон лежит у меня в столе. И по ночам, когда дом засыпает, я достаю его, кладу на ладонь и подолгу смотрю на крестик доктора Ливси. И слышу — явственно, будто наяву, — как дребезжащий, насмешливый голос выводит откуда-то из тьмы, из-за семи морей:

— Еще не все, Джим. Еще не все.