Смотровая яма

Гараж достался мне от отца. ГСК «Восход», ряд «Г», номер сорок семь — железная коробка на окраине Владимира, там, где кончается асфальт и начинается поле. Зимой поле белое, летом в лопухах.

Отец возился в этом гараже лет тридцать. Я — раза три в жизни, и все в детстве.

Ключ мне отдала мать через девять дней после похорон. Тяжелый, с бирочкой из оргстекла, на которой его почерком: «47». Сказала: съезди, посмотри, может, продадим. «Батя там что-то все возился, возился». И махнула рукой — жест, который у нее означал сразу и «не знаю», и «отстань».

Замок примерз. Я отогревал его дыханием, как дурак, минут десять; потом сообразил про зажигалку. Ворота открылись со звуком, от которого заныли зубы.

Внутри пахло железом, соляркой и почему-то яблоками. Верстак. Банки с гвоздями, рассортированными по калибру, — отец был из тех, кто сортирует гвозди. Старый «москвичовский» аккумулятор. И яма.

Смотровая яма посреди гаража — обычная бетонная нора в полу, чтобы лазить под машину. Только машины у отца уже лет пять как не было, «копейку» он продал, а яму зачем-то держал в идеальном порядке. Даже лампочка над ней целая.

На гвозде у входа висела тетрадь. Школьная, в клетку, обернутая в кусок обоев.

Я снял ее, полистал. Даты и числа. Столбиком, аккуратно, синей пастой:

«12.03 — 34
26.03 — 34,5
09.04 — 35
23.04 — 35».

И так — страница за страницей. Годами. Первая запись — девяносто восьмой год. Я не сразу понял, что это. Потом дошло: сантиметры. Отец мерил, сколько в яме воды.

Грунтовые воды тут высоко, весной подтапливает, это все в кооперативе знают. Он спускался, замерял линейкой уровень от дна и записывал. Каждые две недели. Ровно.

Чудак, подумал я. Ну чудак же.

Спустился по железным скобам. На дне и правда стояла вода — сантиметров тридцать пять, мутная, с радужной пленкой. К стене прислонена деревянная рейка, размеченная карандашом. У самой рейки, на выступе бетона, — резиновые сапоги. Мужские, сорок пятый, отцовский размер. Мокрые. Внутри тоже вода, будто в них только что стояли.

Я их трогать не стал. Сам не знаю почему.

Наверху смеркалось. В феврале рано.

Дома я снова открыл тетрадь — уже за чаем, при нормальном свете, чтобы не было этой гаражной жути. Долистал до конца, до последних записей. И вот тут у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

«28.12 — 41».

Отец умер двадцать шестого декабря. Утром, в больнице, от второго инфаркта. Я держал его за руку.

А запись — двадцать восьмое.

Дальше — с тем же интервалом, тот же наклон, та же синяя паста, тот же человек, который выводит четверку с петелькой:

«11.01 — 41,5
25.01 — 42».

Последняя — восьмого февраля. Позавчера.

Я сидел и пил остывший чай. Он и горячим был дрянной — мать всегда переваривает заварку, но я допил.

Объяснение есть, разумеется. Мать. Мать ездила в гараж — она сама сказала «батя там все возился», значит, была там, видела тетрадь, продолжила по привычке, из горя, руки помнят. Люди в горе делают странное. Она и почерк его переняла за сорок лет, бывает же.

Я позвонил ей в тот же вечер.

— Мам, ты в гараж-то ездила после?

— Куда? — не поняла она. — Да я туда лет десять дороги не знаю. Ключ вон тебе только отдала.

— А тетрадку его видела? Где он воду мерил?

Молчание в трубке. Потом:

— Какую воду, Сереж. Ты о чем.

Ладно. Пусть не мать. Сосед по ряду, дядь Коля, — они с отцом дружили, могли договориться, шутка такая, стариковская. Или кто-то из кооператива подшучивает.

Следующим утром я поехал снова. Специально с рулеткой — своей, магазинной, чтоб уж наверняка.

Сапоги стояли на месте. Сухие снаружи, но внутри — вода.

Я спустился и промерил уровень. Собственной рулеткой, от дна.

Сорок два с половиной.

По тетрадке следующая запись должна была появиться двадцать второго — через две недели. Числа сходились в линию, ровную, как рельс: каждые две недели по полсантиметра. Грунтовые воды поднимаются, все логично, все по науке. Я даже успокоился немного, честное слово.

А потом посветил телефоном на дно.

Вода была мутная, но у самых скоб, там, где я спускался, ее кто-то потревожил. Ил на дне разошелся кругами, осел не полностью — так бывает, когда шагнешь и постоишь. Следы. Два отпечатка подошвы в размякшем иле, носками к рейке, к разметке.

Сапоги стояли в стороне. Босиком тут не походишь — вода ледяная, февраль.

Я навел рулетку еще раз, руки почему-то не слушались. Проверил число на скотче, которым отец пометил дно рейки. Все правильно. Все объяснимо.

Кроме следов.

Они вели в яму — от скоб к рейке. Четыре шага.

Обратно — ни одного.

Гараж я не продал. Езжу туда каждые две недели. Спускаюсь, мерю линейкой, записываю в ту же тетрадь, синей пастой. Двадцать второго было сорок три ровно. Как по расписанию.

Сапоги не трогаю. И воду в них не выливаю.

Пусть будет чем переобуться.