Список на четверг

Мать умерла в апреле. Тихо, во сне, как она все в жизни делала — не потревожив соседей.

В мае я приехал разбирать квартиру. Однушка на Резинотехнике, пятый этаж без лифта, окна во двор с тремя тополями и вечно занятой сушилкой. Я не был здесь года полтора. Все звонил, все собирался.

Запах. Первое, что бьет, — запах. Валокордин, «Красная Москва», пыль на теплых батареях. Я стоял в прихожей минуту. Или пять. Кто их считал.

На холодильнике, под магнитом в виде клубнички, висел список.

Ее почерк — крупный, с этими ее петельками на «д», учительский. Написано:

молоко
хлеб
спички
капли Витьке

Витька — кот. Рыжий, наглый, семнадцати лет от роду, единственный, кто оставался с ней все эти годы, пока я строил карьеру и семью в двухстах километрах. Витьку я забрал сразу, в переноске, орал он всю дорогу. Сейчас сидел у меня дома, привыкал.

Список я снял. Скомкал. Бросил в мусорное ведро под мойкой — то самое, с педалькой, которая уже тогда не работала. И пошел спать на ее диван, потому что поезд обратно был только утром.

Наутро список висел на холодильнике.

Под той же клубничкой. Ее рукой. Тот же порядок: молоко, хлеб, спички, капли Витьке.

Я проверил ведро. Мой вчерашний комок лежал на месте, смятый. А на холодильнике — новый. Ровный, будто только оторвали от блокнота.

Ладно, сказал я себе. Логично же. У нее этих списков были залежи — она писала их пачками, вешала впрок, я сам сто раз видел стопку одинаковых бумажек в ящике. Один остался под магнитом, зацепился, я вчера просто снял верхний, а под ним был еще. Обычное дело. Мозг цепляется за такие объяснения, как утопающий за бревно. Я ухватился.

День разбирал вещи. Книги, посуда, шкатулка с пуговицами, которую нельзя было выбросить, потому что там пуговицы. К вечеру устал, сел пить чай из ее чашки с отбитым краем.

СмотрЮ на холодильник — а список другой.

То есть почерк тот же, магнит тот же. А написано:

хлеб
творог
лампочку в коридор
позвонить Леше

Леша — это я.

Лампочка в коридоре — я днем заметил, что перегорела, чертыхнулся, полез в темноте за курткой. А теперь на бумажке: «лампочку в коридор». И — «позвонить Леше».

Я сел на пол прямо там, на кухне. Достал телефон. Никаких пропущенных. Позвонить Леше. Кому звонить, если Леша — это я, и звонить мне некому, потому что тот, кто всегда звонил, теперь в земле на Игнатовском.

Я не спал. Всю ночь просидел напротив холодильника с чашкой остывшего чая. Чай, кстати, и горячий у нее был так себе — заварка вечная, в трехлитровой банке. Я сторожил бумажку. Смотрел, не мигая, до рези. Ничего не менялось. Часа в четыре, под серый свет из окна, я все-таки задремал сидя.

Проснулся от того, что затекла шея.

Список был новый. Один пункт.

Выключи у себя газ.

---

Объяснение есть. Я его нашел, я в него держусь, я взрослый мужик, инженер, я не верю в мертвых, оставляющих записки на холодильнике.

Соседка. Клавдия Ивановна, с четвертого. У нее был ключ — мать давала на случай, если что. Клавдия Ивановна старенькая, путается, у нее дочь тоже недавно... в общем, она заходила «полить цветы», говорила потом уклончиво, и почерк ее, если честно, я толком не помню, а старушечьи почерки все похожи, все эти петельки, все эти учительские «д». Она заходила, писала списки — свои, старческие, — и вешала. По привычке. Из горя. Люди в горе делают странное.

Все сходится. Ключ, соседка, привычка, совпадение.

Кроме одного.

В то утро, когда на бумажке было «выключи у себя газ», я сорвался, поехал на вокзал, взял билет на ближайший. Дома, у себя, за двести километров, я толкнул дверь — и в нос ударило.

Газ.

Конфорка. Левая, задняя. Чуть повернутая — так, что пламя сорвало сквозняком, а газ шел. Я уезжал впопыхах три дня назад, грел чай, кот путался под ногами. Три дня. Открыл окна, руки тряслись.

Клавдия Ивановна никогда не была у меня дома. Не знала адреса. Не знала про заднюю левую конфорку, которую заедало.

А Витька — рыжий, наглый, семнадцати лет — все это время сидел на моем подоконнике и смотрел на кухню. Не на меня. На плиту. Как будто ждал, пока я наконец дочитаю список до конца.