Страница, выпавшая из журнала Печорина

Кому достанется этот листок — не знаю. Да и не все ли равно.

Третий день, как мы выехали из Тифлиса. Дорога в Персию утомительна до зевоты; горы, что некогда приводили меня в восторг, кажутся теперь декорацией, намалеванной скверным живописцем для уездного театра. Я видел их слишком часто. А все, что видишь часто, перестает быть прекрасным — и в этом, быть может, заключена вся история моего сердца.

Вчера на станции я взглянул в осколок зеркала и не сразу узнал себя. Загорел, осунулся. Поперек лба прорезалась морщина — прежде ее не было, — глубокая, точно след от сабли. Я ей улыбнулся. Старая знакомая.

Зачем я еду?

Вот вопрос, на который у меня нет ответа, и это меня забавляет. Всю жизнь я твердо знал, чего хочу, — а добившись, не хотел уже ничего. Я был похож на голодного, что засыпает над накрытым столом: блюда дымятся, рука не поднимается. Теперь мне лень даже спать.

На последнем перегоне ко мне подсадили попутчика — прапорщика, едущего в свой первый полк. Молод, румян, усы едва пробиваются над губой, как первая травка по весне. Он узнал мое имя (слава, черт бы ее побрал, бежит впереди человека, точно лакей, и врет о нем с три короба) и весь вспыхнул. «Так это вы? Тот самый?» Я кивнул. Что мне оставалось.

Он говорил без умолку. О подвигах, о черкешенках, о пуле, которой не боится, — обо всем том вздоре, которым полна голова в двадцать лет и которого стыдишься в тридцать. Я слушал и видел себя — десятилетней давности. Знаете, это пренеприятное зрелище: глядеть на собственную молодость, как в воду, и знать наперед, во что она выльется.

— Вы, верно, очень счастливы, — сказал он мне.

Я расхохотался. Громко, нехорошо — он даже отшатнулся.

— Счастлив? — переспросил я. — Друг мой, я закопал свое счастье в Кисловодске, под кустом акации, лет пять тому. Хотите — поезжайте, отройте. Только, боюсь, от него остались одни кости.

Он не понял. И слава Богу. Есть вещи, которые понимаешь лишь тогда, когда понимать уже поздно.

Ночью я не сомкнул глаз. Лежал, слушал, как воет ветер в ущелье — не воет даже, а скулит, точно собака, которую забыли во дворе. И думал о Вуличе. О той ночи, о карте, о пистолете, давшем осечку у его виска и сразившем его час спустя пьяной казацкой шашкой. Кто расчертил эту партию? Чья рука тасовала колоду?

Я не верю в предопределение. И — верю. В этом весь я: ни рыба ни мясо, ни да ни нет, вечное «может быть», повисшее в воздухе, как дым от выкуренной трубки.

А впрочем.

Сегодня под вечер случилось странное. Мы переезжали реку вброд; вода поднялась, лошади упирались, и моя — добрая, умная кобыла — вдруг захрапела, прянула вбок, едва не сбросив меня в поток. Прапорщик побледнел: «Дурная примета, Григорий Александрович!» Я потрепал кобылу по шее. «Лошади умнее нас, — сказал я. — Они чуют то, чего мы не желаем знать».

Он спросил — что.

— Конец, — ответил я. И сам удивился слову, что сорвалось с языка прежде мысли.

Странно. Я никогда не боялся смерти. Я искал ее — в перестрелках, в дуэлях, в горячке азарта, — искал так, как ищут лекарства от скуки. А она бежала меня, насмешница, как бежит женщина того, кто слишком явно ее добивается. Что ж. Быть может, теперь, когда я перестал искать, она соблаговолит явиться сама. У женщин и у смерти один каприз.

Завтра — Тавриз. Дальше — пустыня, зной, чужие лица, гортанная речь, которой я не понимаю и не хочу понимать. Я еду на край земли, не нужный никому, и менее всех — себе.

Свеча оплывает. Прапорщик храпит за стеной — спит сном человека, у которого вся жизнь впереди и который не подозревает, какая это, в сущности, дрянь — жизнь, прожитая до конца.

Допишу после.

* * *

Здесь рукопись обрывается. Печорин, как известно читателю, умер, возвращаясь из Персии. Дописать ему было не суждено — и, признаюсь, я долго не решался печатать эти строки. Но что-то в них есть от человека, который слишком хорошо себя знал и потому не сумел спастись. Может статься, иной молодой читатель, узнав в них себя, успеет еще свернуть с дороги. Хотя — навряд ли. Мы все читаем чужие журналы лишь затем, чтобы убедиться, что наш собственный куда занимательнее.