Тарковский снял по «Солярис» гениальный фильм. Лем возненавидел его. Вот почему

Сегодня Станиславу Лему исполнилось бы 105 лет. Не круглая цифра для газетных передовиц — скорее повод вспомнить человека, который умудрился разругаться с собственным самым знаменитым экранизатором, причём публично, зло и, что особенно приятно, по существу. Начнём с главного скандала.

В 1972 году Андрей Тарковский снимает «Солярис» — фильм, который потом назовут одной из вершин мирового кино, привезёт из Канн Гран-при и войдёт во все учебники. Зрители плачут. Критики захлёбываются восторгом. Один только автор романа сидит и медленно закипает.

Лем фильм не принял. Он сказал — и цитату эту потом пересказывали десятилетиями, — что Тарковский снял не «Солярис», а какое-то «Преступление и наказание» в космосе. Режиссёра интересовала не проблема контакта с чужим разумом, а личная драма Кельвина, его чувство вины, его земные, слишком земные переживания. Планета-океан, вместилище чужого нечеловеческого мышления, у Тарковского превратилась в декорацию для психотерапии. А Лем всю книгу писал именно про то, что человек в принципе не способен понять чужое. Не то что не хочет — физически не может, мозг не так устроен. Тут, собственно, весь Лем в одном эпизоде.

Он ненавидел, когда фантастику сводили к спецэффектам и приключениям. Ненавидел ярлык «фантаст» — считал его чем-то вроде клейма второго сорта. При этом писал именно фантастику. Много. Гениально. Противоречие? Да. Но Лем вообще был соткан из противоречий, и это, кажется, единственное, в чём он был последователен.

Дальше — немного биографии, коротко, без соплей. Родился 12 сентября 1921 года во Львове — тогда польском городе, который за следующие двадцать лет успеет побывать советским, немецким, снова советским. Лем был евреем; в 1940-х это означало не строчку в анкете, а буквально вопрос жизни и смерти.

Почему он так и не стал врачом — отдельный вопрос, и ответ на него объясняет многое в его прозе. Выжил он благодаря поддельным документам и работе автомехаником — историю эту сам писатель не любил вспоминать в интервью. Получил медицинское образование. Практиковать не стал: его интересовал не отдельный больной пациент, а болезнь мышления как таковая, не человеческое тело, а границы разума, за которыми начинается что-то принципиально иное. Скальпель он всё-таки взял в руки. Просто орудовал им в текстах.

«Солярис» (1961) — самый известный роман, и одновременно самый неправильно понятый. Люди почему-то упорно читают его как историю любви Кельвина и призрака его погибшей жены Хари. На самом деле это манифест против человеческого высокомерия: мы летим к звёздам, воображая себя великими исследователями, а на деле не способны понять даже океан у себя под ногами. Океан Соляриса не враждебен и не дружелюбен — он просто другой, настолько другой, что все наши категории добра, зла, диалога и контакта рассыпаются в труху.

«Кибериада» (1965) — с другой стороны шкалы. Весёлая, абсурдная, набитая роботами-конструкторами Трурлем и Клапауцием, которые то строят машину, сочиняющую стихи по заказу (получается блестяще, кстати — Лем реально пишет пародийные вирши внутри текста), то создают целое государство внутри коробки. За хохмами прячется жёсткая философия: разум, техника, творчество — всё это может быть смешным и страшным одновременно.

«Голос неба» (1968, в русских переводах — «Глас Господа») — книга про сигнал из космоса, который учёные пытаются расшифровать десятилетиями и в итоге не могут понять, разумное это послание, естественный шум или что-то третье, для чего у человечества просто нет понятийного аппарата. Спойлер: ответа не будет. Лем принципиально не давал утешительных финалов.

А вот факт, который обычно проскакивает мимо школьной программы. В 1964 году, ещё до появления интернета, до первых персональных компьютеров, до самого слова «виртуальность», Лем пишет трактат «Сумма технологии» — и там, среди прочего, описывает вещи, поразительно похожие на виртуальную реальность, нанотехнологии, генную инженерию и даже что-то вроде искусственного интеллекта, способного манипулировать информацией так, что человек перестаёт отличать правду от подделки. Не пророчество в мистическом смысле — скорее результат холодного, инженерного ума, который просчитывал технологические тренды на десятилетия вперёд. Просто оказался прав. Некоторые футурологи спустя полвека признавали: многое из «Суммы» они переоткрыли заново, не зная, что Лем это уже написал.

В СССР его обожали — и одновременно немного побаивались. Тиражи были огромными, переводы выходили один за другим, но некоторые тексты цензура придерживала: слишком уж откровенно Лем писал про механизмы пропаганды и манипуляцию массовым сознанием. В Польше отношения с властью тоже не всегда складывались гладко. При этом сам Лем себя диссидентом не считал и в политику демонстративно не лез — ему было интереснее препарировать структуру мышления вообще, а не конкретный режим.

Умер он в 2006-м, дожив до восьмидесяти четырёх, успев увидеть, как половина его футурологических догадок начала сбываться на глазах. Переведён более чем на сорок языков. Продано свыше тридцати миллионов экземпляров книг — цифра, которая для «не совсем фантаста», как он сам себя называл, выглядит откровенно издевательской.

И вот тут стоит вернуться к конфликту с Тарковским. Дело было не в личных обидах и не в творческой ревности. Лем всю жизнь боролся с одним и тем же соблазном — очеловечить нечеловеческое, приручить непознаваемое, свести космос к декорации для наших же психологических драм. Тарковский, гений, снял фильм про человека. Лем всю жизнь писал про то, что человек — далеко не мера всех вещей во Вселенной, и чем скорее мы это поймём, тем меньше шансов свалять дурака при первом настоящем контакте.

105 лет спустя эта мысль звучит даже актуальнее, чем при его жизни. Мы вот-вот начнём разговаривать с системами, которые мыслят принципиально иначе, чем мы, — и наверняка попробуем очеловечить их точно так же, как Тарковский очеловечил океан Соляриса.

Лем бы, наверное, только вздохнул. И оказался прав ещё раз.