Тетка Агафья, или Как я гостье целую ферму выдумала

Приличный дом узнается по сыру.

Так мне однажды сказала Зоя Вениаминовна — сказала легко, между прочим, поправляя брошь, — а я потом три дня ходила и повторяла это про себя, как приговор. Потому что сыр у меня в доме отродясь был один. Тот, что режется на бутерброд и называется просто «сыр». Без биографии.

И вот я решилась. Позвала Зою Вениаминовну на чай. То есть не на чай — на сырную тарелку. Чувствуете разницу? Чай пьют. А сырную тарелку — созерцают, обсуждают, к ней подбирают слова.

Заказ я собирала два вечера. Как приданое.

Камамбер. Пармезан — тот, что глыбой, с благородной слезой. Виноград кишмиш, непременно с веточкой. Багет. Руккола. Хамон тонкими лепестками. Мед, но не простой, а с трюфелем, за четыреста с чем-то рублей крохотная баночка — я на нее смотрела, как на грех, да и положила в корзину. Один раз живем.

Курьер приехал в субботу, к двум. Милый такой мальчик, самокат к перилам прислонил.

А дальше, братцы мои... то есть — дальше началось.

Открываю пакет. И первое, что вижу, — сырок. Плавленый. «Янтарь». Восемнадцать рублей. Лежит себе в фольге и не стыдится.

«Замена», — написано в приложении вежливыми буквами. «Товар отсутствовал. Мы подобрали похожий».

Похожий. Камамбер и «Янтарь». Отдаленно, знаете ли, как я — на балерину.

Дальше — больше. Вместо пармезана — сыр «Российский», нарезанный ломтями, каждый с открытку. Вместо винограда с веточкой — чернослив. Темный, морщинистый, задумчивый. Хамон обернулся «Нарезкой ветчинной к завтраку». Багет — батоном за двадцать девять рублей. Руккола — пучком укропа. А мед с трюфелем — медом. Просто медом. Без роду, без племени.

Я села.

Посидела.

И тут в дверь позвонили. Зоя Вениаминовна. На двадцать минут раньше — как все люди, которые хотят застать вас врасплох и остаться этим довольны.

Отступать некуда, за спиной — «Янтарь».

Что делает в такую минуту слабая женщина? Слабая — плачет. А я не слабая. Я, знаете, в другую сторону слабая. Я — вдохновилась.

Разложила все на доске. Сырок — веером. Чернослив — горочкой. «Российский» свернула розочками, как научил меня когда-то один официант в санатории. Укроп — так, для духа. И понесла.

— Зоечка, — говорю, — присаживайтесь. Тут у меня, знаете, кое-что необычное.

Она посмотрела. Долго. Сквозь очки — а очки у нее для того и есть, чтобы сквозь них глядеть на чужую жизнь свысока.

— Это что? — спрашивает и пальчиком в «Янтарь».

— Это, — говорю, и сама не знаю, откуда во мне взялось, — крестьянский плавленый специалитет. Ферма под Вологдой. Варят в медных котлах, вручную. Оттого и вкус такой... домашний.

— А это?

— Чернослив? Сушат на солнце, по-старинному. Отдаленно, — говорю, — родня инжиру.

Отдаленно. Люблю я теперь это слово.

Зоя Вениаминовна ела и молчала. А потом отложила ножичек и говорит тихо, будто в церкви:

— Как у вас все... честно. Без этой их французской спеси. Настоящее.

И я поняла, что победила.

Мы просидели до девяти. Она хвалила «терруар». Она фотографировала розочки. Она записала на бумажке — на бумажке, представьте, не в телефон! — название моей выдуманной фермы, а я его тут же, на ходу, и родила: «У тетки Агафьи».

Уходя, в дверях, она сжала мне руку.

— Милая, — говорит, — а привезите мне такой же набор. Я заплачу. Мне для гостей. У меня в среду важные люди.

И ушла. Счастливая.

А я стою.

И, знаете, что во мне сделалось? Не совестно даже. А как-то... грустно и тепло разом.

Потому что поняла я одну вещь. Никакого камамбера мне и не надо было. Зое Вениаминовне — тоже. Ей нужна была не еда. Ей нужно было прийти к человеку, которому она чуточку завидует, и уйти успокоенной. И я ей это дала — сырком за восемнадцать рублей.

А теперь думаю: в среду-то что делать?

Придется ехать. За «Янтарем». За черносливом. Заворачивать «Российский» в розочки. Потому что тетка Агафья теперь существует — я ее родила, мне ее и кормить.

И еще думаю — совсем уж под одеяло, ночью.

Ведь и я ей в тот вечер подала не сыр. Я ей себя подала. Такую — с медными котлами, с терруаром, с фермой. Отдаленно похожую на ту, какой мне всю жизнь хотелось быть.

Заменили товар. Подобрали похожий.

А она и не заметила.

Да и я, признаться, не сразу.