В зоне памяти

«Помни» пришел к Семену Ильичу как обычная реклама. Всплыл в телефоне между акцией на творог и напоминанием оплатить счетчики.

«Не дайте себе исчезнуть. Первый месяц бесплатно».

Он хотел смахнуть. Палец уже занес. А потом почему-то вчитался — и не смахнул.

Дело было вот в чем. Люди забывают. Это Семен Ильич знал не по рекламе, а по жизни, по шестидесяти семи прожитым годам. Забывают не со зла. Просто человек постепенно перестает кому-то приходить в голову. Сначала выпадаешь из списка тех, кого зовут на дачу. Потом — из тех, кому первому звонят с новостью. Потом тебя вспоминают, только споткнувшись о твою фотографию, и то на секунду: «а, точно, надо бы...» — и все, снова в туман.

Семен это чувствовал на себе. Кожей.

После развода — а развелись они с Людмилой давно, дочь еще в школу ходила — он как-то съехал на обочину. Не жизни даже, а просто памяти близких. Катя выросла, уехала в областной центр, вышла замуж, родила. Звонила. Первое время — часто. Потом по праздникам. Потом Семен Ильич поймал себя на том, что сам набирает первым, а она отвечает тепло, радостно даже, — но первой не звонит уже, кажется, год. Или два. Кто их считал.

Не потому что не любит. Он это понимал. Просто у нее своя жизнь, полная до краев, и в этой полной жизни для отца на дальней окраине оставался все меньший угол. Естественно. Как остывает чай, если его не подогревать.

Вот «Помни» и подогревал.

Принцип объясняли обтекаемо, но Семен, покопавшись, суть уловил. Сервис не звонил за тебя, не подсовывал дочери напоминалок в лоб. Он работал тоньше — где-то в тех невидимых механизмах, что решают, о ком человек вспомнит, проснувшись; чье лицо всплывет, когда он увидит похожее пальто на улице; кому захочется вдруг, ни с того ни с сего, набрать. Подписка держала тебя в этом потоке. Не давала выпасть. Триста рублей в месяц — и ты остаешься тем, о ком думают сами, без повода.

Дико? Дико.

Семен оформил в тот же вечер. На Катю. Ввел ее номер в графу «получатель памяти», приложил карту, подтвердил. Руки, между прочим, слегка тряслись — от стыда, наверное. Покупать чужую память о себе — есть в этом что-то нищенское. Как милостыню просить, только наоборот.

И знаете что?

Заработало.

Катя позвонила через три дня. Сама. Просто так — рассказать, что внук пошел в бассейн. Потом еще через неделю. Потом стала звонить по воскресеньям, будто по расписанию, только расписания никакого не было, она сама. Семен Ильич расцвел. Он снова стал человеком, о котором помнят. Ставил чайник заранее, к воскресному звонку. Записывал, что рассказать: про соседа, про рыбалку, про то, что помидоры в этом году не задались.

Триста рублей. Копейки за такое.

Беда пришла осенью. Пенсию задержали, потом накрутили за отопление, потом холодильник крякнул и пришлось на новый. Деньги посыпались сквозь пальцы, и Семен, сводя в тетрадке дебет с кредитом, наткнулся на строчку: «Помни», автосписание, 300 р.

Рука сама потянулась отменить.

И замерла.

Потому что отменить — значит выпасть. Снова в туман, на обочину, в тот угол, что все уже. Он сидел над телефоном, наверное, час. Или минут двадцать — время в такие моменты врет. С одной стороны — триста рублей, которых остро не хватало. С другой — воскресные звонки, чайник, помидоры, «пап, а помнишь...».

Было в этом что-то мерзкое, если вдуматься. Он же, по сути, платил за то, чтобы родная дочь его любила. Покупал то, что должно доставаться даром или не доставаться вовсе.

Семен отменил подписку. Резко, зажмурившись, как пластырь сдирают.

И стал ждать, когда его забудут.

Прошло воскресенье. Тишина. Он ставил чайник — не звонила. Уговаривал себя: рано, память по инерции еще держится, растворяется-то не сразу. Прошло второе воскресенье. Тишина в груди отзывалась чем-то холодным, острым, под самыми ребрами. Значит, все. Значит, вот как это выглядит — исчезновение.

В среду телефон зазвонил.

Катя.

— Пап, ты чего пропал? — голос встревоженный, настоящий. — Я тебе в воскресенье звонила, ты не брал, я испугалась. Ты как? Давление мерил?

Семен Ильич стоял с трубкой у окна, за которым синел вечерний двор, зажигались окна в доме напротив, и не мог выговорить ни слова. Потому что в воскресенье он никуда не отлучался. Сидел дома. Просто телефон, старый его телефон, дал сбой, не показал звонок — такое бывало.

Она звонила. Без подписки. Через четыре дня после того, как он все отменил.

— Кать, — сказал он наконец. — А ты... ты сама вспомнила позвонить? Или напомнил кто?

— В смысле кто? — она даже засмеялась. — Пап, ну ты чего. Я про тебя каждый день думаю. Просто... — она замялась, и в этой заминке было больше правды, чем в любых словах, — ...просто закрутишься, руки не доходят набрать. А тут прямо кольнуло: батя чего-то молчит.

Кольнуло. Без всяких трехсот рублей.

Семен Ильич сел на табурет в прихожей. Долго еще говорил с ней, про давление, про новый холодильник, про то, что помидоры не задались. А потом, когда положил трубку, открыл приложение «Помни» — хотел уж совсем удалить, с концами.

И увидел то, чего раньше не замечал.

Вторая вкладка. «Я помню». Не «меня помнят» — а наоборот. Оказалось, подписку можно оформить не только на то, чтобы тебя держали в чужой голове. Можно — на себя. Чтобы кто-то не выпадал из твоей.

«Наиболее частый запрос, — гласила подсказка мелким серым шрифтом, — сохранение памяти об ушедших. Не позволяйте близкому раствориться».

Семен сидел и смотрел на эту строчку.

Вот, значит, как. Люди платили не за то, чтобы их помнили. Это, выходит, нужно было единицам — таким же, как он, брошенным на обочине, покупавшим милостыню наоборот. А по-настоящему сервис держался на других. На тех, кто платил, чтобы помнить самому. Чтобы мать, которой давно нет, не выцветала. Чтобы жена, ушедшая двадцать лет назад, не превращалась в размытое пятно. Люди боялись не столько исчезнуть — сколько потерять.

Любовь, значит, не покупается. А вот память о любви — очень даже. Потому что она-то как раз и растворяется, если не подогревать.

Семен Ильич подумал про Людмилу. Про то, какой она была, когда Кате был год и они втроем ездили на речку, и Людмила смеялась, запрокидывая голову, а он не знал еще, что это все однажды кончится. Он уже с трудом вспоминал этот смех. Стирался смех. Уходил в туман.

Он ввел имя. Людмила. Графа «получатель памяти» — пропустил, ненужная теперь графа. Приложил карту.

Триста рублей в месяц. Чтобы не забыть, как она смеялась.

За окном совсем стемнело, двор налился синевой, кот соседский прошел по карнизу, задрав хвост. Чайник давно остыл. Семен Ильич встал, чтоб поставить заново, — не к звонку уже, просто так, для себя.

Звонить теперь будут сами.