Запятая, или Как я из-за одного крючка полгорода на ноги поднял

Есть писатели, братцы мои, которые за большие мысли воюют. За идею, за правду, за судьбы народа. А я, грешный человек, всю свою литературную злость извел на одну-единственную запятую.

Малюсенькую. С хвостиком.

Служил я тогда в журнале «Красный сеятель». Не то чтобы писатель, а так — литературный сотрудник. Писал очерки. Про пуск завода, про ударницу-доярку, про то, как в одном колхозе свеклу вырастили с человечью голову. Оклад — семьдесят два рубля, и, между нами, за эти семьдесят два человек должен был любить свою прозу больше, чем себя.

Я и любил.

И вот, братцы мои, написал я рассказ. Настоящий, художественный. Про то, как молодой инженер Свистунов приходит на стройку и говорит бригаде свою заветную фразу. И фраза была такая: «Работать, товарищи, будем по-новому».

Чувствуете, где запятая? После «работать». Пауза. Инженер, значит, помолчал, оглядел народ — и рубанул. Вся, можно сказать, психология человека в одном этом крючке.

Сдал я рассказ в набор и пошел домой гордый, будто не рассказ написал, а мост через Неву перекинул.

А наутро приношу гранки. Читаю. И — стоп. Запятой-то нет. Стоит как миленькое: «Работать товарищи будем по-новому». Без всякой паузы. Будто инженер не человек, а трамвай — тарарахнул и поехал.

Я, конечно, к корректорше. К Клавдии Петровне.

Сидит она в закутке, вся в бумагах, карандаш за ухом, лицо строгое, как приговор. Четыре года я ее знал и четыре года боялся. Женщина эта на своем веку столько чужих ошибок повидала, что на живых людей глядела уже как на сплошную опечатку.

— Клавдия Петровна, — говорю ласково, — у меня тут запятую убрали. После «работать».

— Я убрала, — отвечает. И даже головы не подняла.

— Так она же по смыслу нужна! Пауза там! Инженер думает!

— Инженер, — говорит, — пусть у себя на стройке думает. А у меня правила. По правилу — не надо.

Вот тут, братцы мои, во мне что-то и дернулось. Как рыба на крючке.

Потому как одно дело — правила. А другое дело — моя, извиняюсь, художественная воля. Я, может, всю ночь эту паузу вынашивал. Я, может, из-за нее чаю холодного напился.

Впрочем, чай у нас в редакции и горячий был дрянь.

— Ставьте запятую, — говорю твердо.

— Не поставлю.

— Тогда я к редактору.

— А идите.

И пошел.

Редактор наш, Пал Палыч, человек был мирный, любил после обеда подремать над передовицей. Я к нему с гранками, с горящими глазами, с речью на десять минут — про паузу, про инженера, про то, что без запятой рушится весь замысел советской литературы.

Пал Палыч выслушал. Зевнул. И говорит:

— А спросите у Клавдии. Как она скажет, так и будет. Она у нас по запятым — академия наук.

Вот и вся защита художника.

Но я, братцы, уперся. Такое, знаете, во мне взыграло, что уж и не в запятой дело было, а в чести. В принципе. Стал я эту запятую по всей редакции отстаивать. Машинисткам рассказывал. Курьеру рассказывал. Даже уборщице тете Гане изложил — она послушала, шваброй повела и говорит: «И то верно, милок, где пауза, там и совесть».

Тетя Ганя одна меня поняла. Больше — никто.

А Клавдия Петровна тем временем стала на меня глядеть с таким презрением, что я мимо ее закутка ходить перестал. Крюку давал через весь коридор. Так неделю и петлял.

И вот, братцы мои, дело дошло до принципа окончательно. Написал я служебную записку. На имя редактора. С требованием: восстановить, дескать, авторскую пунктуацию согласно художественному замыслу. Подпись. Число.

Подал.

А через два дня выходит номер.

Беру я его дрожащими, можно сказать, руками. Открываю на своем рассказе. Ищу заветную фразу. И читаю:

«Работать товарищи будем по новому».

Братцы мои. Мало того что запятой опять нет. Так у «по-новому» еще и дефис пропал! По новому. Будто по какому-то новому — новому мосту, новому мылу, новому черту в ступе.

Я — к Клавдии Петровне. Уже не с речью. С криком.

— Где дефис?! Был дефис!

А она подняла на меня глаза — усталые, красные, четыре года чужих ошибок в них плавает — и говорит тихо:

— А это, батюшка, не я. Это вы своей запиской весь набор растревожили. Стали строку заново лепить — метранпаж спьяну дефис и выронил. Из-за вашей запятой.

Помолчала. И добавила:

— Была бы одна запятая. А теперь у вас две беды.

И вот тут, братцы, я на нее посмотрел уже совсем по-другому. Стоит передо мной не враг. Стоит единственный на всю редакцию человек, которому эти крючки и палочки вправду болят. Как мне.

Я сел рядом. И мы с ней два часа, до самой темноты, при одной лампе, вычитывали мой рассказ заново. Букву за буквой. И, доложу вам, она мне там еще шесть ошибок нашла, о которых я и не подозревал.

С тех пор мы дружим. Чай пьем. Все такой же дрянной.

А запятую, братцы мои, в следующий номер она мне сама поставила. Без всякой записки.

Только я уже, признаться, не помню — та ли это была фраза.