Батумский вор

На набережной Батуми, где пальмы стоят рядами, как солдаты, а море дышит солью и мазутом, есть кафе. Маленькое. С тремя столиками и одним старым официантом по имени Гоча.

Там варят самый горький кофе на всем Черном море.

Я приходила каждый вечер. После смены в отеле — я мыла там полы, стелила чужие простыни, собирала за туристами их беспечный мусор, — я шла на набережную, брала чашку у Гочи и садилась лицом к воде.

Смотрела, как крутится башня Алфавита — та, стеклянная, с грузинскими буквами, вьющимися к небу. Как в порт вползают паромы из Стамбула, тяжелые, усталые, будто им тоже не хотелось никуда плыть.

Море. Пальмы. Горький кофе.

Больше у меня ничего не было. Я приехала сюда из-под Ростова три года назад — за морем, за теплом, за новой жизнью. Новая жизнь оказалась шваброй и чужими простынями. Но море каждый вечер было мое.

Он появился в конце августа.

Сел за соседний столик — тот, что вечно пустовал, потому что оттуда дуло. Худой, смуглый, с руками часовщика: длинные пальцы, вечная царапина на большом. Он заказал у Гочи чай, а не кофе, и это меня почему-то задело. Будто он не уважал местных правил.

— Вы каждый вечер тут, — сказал он вдруг. По-русски, с мягким акцентом, где «ч» звучало как кошачье мурлыканье. — Смотрите на паромы. Хотите уплыть?

— Хочу вспомнить, зачем приехала, — ответила я. Сама не знаю, зачем сказала правду незнакомцу.

Он улыбнулся. Не зубами — глазами.

— Я чиню часы, — сказал он. — Лавка на Мемеда Абашидзе, за старой мечетью Орта-джаме. Механизмы, шкатулки, все, что тикает и сломалось. Даже то, — он посмотрел мне куда-то в грудь, спокойно, без наглости, — что тикает вот тут. У человека. Оно ведь тоже механизм. Просто сложнее.

Я засмеялась. Впервые за долгое, долгое время.

Зря.

На следующий вечер я пришла в его лавку. Не знаю зачем. Ноги сами понесли — по узким улочкам старого города, мимо балконов с ажурными перилами, где сушилось белье и висели связки красного перца, мимо винных подвалов, откуда тянуло молодой изабеллой.

Лавка была крохотная. Часы — везде. На стенах, на полках, на полу. И все шли по-разному. Тикали вразнобой, будто целый оркестр настраивал инструменты и никак не мог начать.

— Каждые часы помнят свое время, — сказал он, не оборачиваясь, склонившись над столом с лупой в глазу. — Люди думают, время одно на всех. Ерунда. У каждого — свое. Я собираю сломанные. И то, что внутри них застряло.

— А что внутри застряло? — спросила я.

— Воспоминания. — Он поднял голову. — Часы стоят в тот миг, когда случилось что-то важное. Разбилось сердце. Умер кто-то. Или наоборот — родился. Стрелки замирают. Я — освобождаю.

В тот вечер он взял мою руку. Просто взял, повернул ладонью вверх, будто хотел прочесть линии. И я почувствовала — как что-то тонкое, острое, невидимое вошло мне под кожу и вытянуло тихонько наружу.

Воспоминание.

Как меня в детстве укусила соседская собака у колодца. Боль, кровь, крик матери. Оно исчезло. Совсем. Осталась только гладкая пустота и — странно — облегчение.

— Зачем вы это сделали? — прошептала я.

— Ты носишь слишком много сломанного времени, — тихо сказал он. — Я вижу. Оно тянет тебя ко дну, как якорь. Дай мне забрать. По одному.

И я дала.

Мы встречались каждый вечер — уже не в кафе, а у него, среди тикающего оркестра. Он варил мне чай на маленькой горелке. Ставил старую пластинку — грузинское многоголосье, от которого по спине бежали мурашки. И забирал.

Вечер за вечером.

Укус собаки. Похороны отца — я не помню теперь ни дождя над ростовским кладбищем, ни как земля стучала о крышку. Мужчину, который меня обманул и оставил беременной в двадцать два, и как я потеряла ребенка на пятом месяце в пустой съемной квартире, одна.

Все — ушло. Вся моя боль, вся тяжесть, весь этот якорь.

Я становилась легкой. Пугающе легкой.

Но было одно. С каждым воспоминанием, что он забирал, он что-то отдавал взамен. Не деньги, не вещи. Себя. Свою историю, по кусочку, как заводят музыкальную шкатулку, ключом, оборот за оборотом.

Я узнала, что ему больше лет, чем кажется. Много больше. Что он был здесь еще при османах, чинил часы визирям. Что он не может любить — потому что забирает чужую боль, а без боли, говорил он, нет и любви, они из одного металла отлиты.

— Тогда почему ты грустный? — спросила я однажды, лежа головой у него на коленях, слушая, как вокруг тикают чужие времена.

Он долго молчал. Гладил меня по волосам царапанным пальцем.

— Потому что впервые за четыреста лет, — сказал он, — я забрал у человека всю боль. А любовь — не смог. Она осталась. У тебя. Ко мне. Я вижу ее, она тикает вот тут, — он коснулся моей груди, — и ее механизм я не понимаю. Она не ломается. Не останавливается. Я не могу ее вынуть.

— И не надо, — сказала я.

— Надо. — Голос его дрогнул, впервые. — Потому что завтра ты не вспомнишь эту лавку. Не вспомнишь чай, пластинку, мои руки. Я заберу последнее — как мы встретились. И ты снова будешь ходить в кафе к Гоче, смотреть на паромы и не знать, отчего у тебя болит вот тут, — снова грудь, — сладко и невыносимо. Любовь без единого воспоминания, за что. Это мое проклятие. Я оставляю его тебе.

Я хотела крикнуть — не надо. Не забирай нас. Пусть лучше вернется собака, отец, тот мужчина, мертвый ребенок — все верни, только оставь тебя.

Но было поздно.

Он наклонился. Прижался губами к моему лбу — теплыми, живыми, пахнущими чаем и машинным маслом. И все часы в лавке остановились разом. Оркестр смолк.

Тишина.

Я проснулась на скамейке набережной. Утро. Чайки орали над водой, паром выползал из порта в сторону Стамбула. В руке — остывшая чашка кофе, горького, как всегда.

Я не помню, откуда она.

Я не помню лавку на Мемеда Абашидзе — сходила туда вчера, а там пусто, забито досками, соседи говорят, лет тридцать никого. Не помню часовщика. Не помню его рук, его чая, его четырехсот лет.

Но каждый вечер, допив кофе, я встаю и иду в старый город. Мимо мечети, мимо винных подвалов, по узким улочкам, где сушится белье. Иду туда, где, наверное, что-то было. Что-то важное.

В груди тикает. Сладко и невыносимо.

Я не знаю, за что я люблю. Я просто люблю.

Он украл все. Оставил только это.

И, кажется, это была самая жестокая нежность на всем Черном море — горше кофе у Гочи.