Битва с шезлонгом, или Глава, которую Джером выбросил из рукописи

Гаррис купил складное кресло. Не просто кресло — «патентованный дорожный шезлонг новейшей системы, раскладывается одним движением руки, дитя справится». Так было написано на ярлыке. Ярлык, замечу, врал.

Мы стояли на берегу под Марлоу, и Гаррис держал эту штуку перед собой, как рыцарь щит, и с той же примерно уверенностью в исходе поединка. Джордж сказал, что хочет посмотреть. Джордж вообще любит смотреть, как работают другие; это, по его словам, его созерцательная натура. По-моему, это называется иначе, но в приличном обществе я слов таких не употребляю.

— Тут все просто, — сказал Гаррис. — Берешься за эту планку, тянешь на себя, и оно само.

Оно само не стало.

Он потянул. Кресло издало звук — не могу его передать буквами; представьте, что чайка проглотила будильник, и вам будет примерно ясно. Одна половина раскрылась, другая осталась при своем мнении. Гаррис нахмурился. Гаррис, надо сказать, из тех людей, которые, встретив сопротивление у неодушевленного предмета, воспринимают это как личное оскорбление, нанесенное при свидетелях.

— Ага, — сказал он зловеще. — Ах, ты так.

И он тряхнул кресло. Он тряхнул его, как трясут яблоню, ожидая, что упадет яблоко, а падает соседский кот, о существовании которого ты и не подозревал. Кресло раскрылось. Целиком, разом, с обеих сторон, с восторгом и — как выяснилось — с намерением. Одна планка поймала Гарриса за палец, другая изящно, я бы сказал, светски, сняла с него шляпу и отправила ее в воду.

Монморанси возликовал.

Тут я должен отвлечься. Природа так устроила фокстерьера, что всякое человеческое несчастье он воспринимает как персонально для него устроенный праздник. Дом горит — восторг. Хозяин упал с лестницы — именины сердца. Гаррис сражается с мебелью на глазах у публики — да это, с точки зрения Монморанси, лучше Рождества, потому что на Рождество хотя бы иногда бывает индейка, а тут индейкой служит сам Гаррис, и притом бесплатно.

Пес кинулся на шляпу, вытащил ее, принес — не Гаррису, конечно, а мне, потому что у собак есть чувство юмора, которого мы им упорно не желаем признавать, — положил мокрый ком к моим ногам и посмотрел с выражением, ясно говорившим: «Ну? Каково? А ведь я предупреждал, что этим кончится».

Между тем Гаррис и кресло вошли в решающую фазу.

Следует пояснить, что складные вещи вообще устроены на принципе взаимной вражды с человеком. Зонт, палатка, гладильная доска, эта вот койка на распорках — все это не мебель, а капканы, которым фабрикант из деликатности придал форму мебели, дабы мы вносили их в дом сами и добровольно. Я знавал человека, — звали его Поппетс, — который купил раскладную кровать для тещи. Теща, впрочем, к делу отношения не имеет; кровать сложилась на второй же ночи вместе с самим Поппетсом, и утром его извлекали трое соседей и молочник, причем молочник потом рассказывал об этом целый год и, говорят, недурно на этом зарабатывал в трактире.

Но я о Гаррисе.

Гаррис теперь сидел. То есть — как сказать «сидел». Он находился в кресле в положении, которого конструктор, надо думать, не предусматривал и, будь он человеком совестливым, предусмотреть постыдился бы. Колени его были где-то на уровне ушей. Одна рука защемлена между планок, другая беспомощно молотит воздух. Лицо — багровое. И из этого клубка красного дерева, парусины и негодования доносился голос, тихий и страшный:

— Джордж. Джордж, не смейся. Я тебя предупреждаю по-хорошему. Не смейся.

Джордж, разумеется, не смеялся. Джордж сидел на весле, отвернувшись к реке, и плечи его ходили ходуном, а из горла вырывались звуки, какие издает закипающий на медленном огне чайник, — и он клялся потом, что смотрел на утку. Была там будто бы какая-то особенная утка. Я на реке прожил не одно лето и утки такой, которая доводит взрослого мужчину до слез и икоты, покамест не встречал.

Высвобождали мы Гарриса вдвоем. Дело это оказалось тонкое, вроде как разнимать двух дерущихся, из которых один — твой друг, а другой — механизм с патентом. Наконец кресло с сухим щелчком отпустило добычу, сложилось обратно, аккуратно и невинно, приняв вид совершенно, я бы сказал, святой — так складывает лапки кот, только что уронивший с полки вазу.

Гаррис встал. Оправил жилет. Поднял с травы мокрую шляпу. Долго на нее смотрел. Потом размахнулся и зашвырнул чертово кресло в реку.

Оно не утонуло. Разумеется, нет. Оно поплыло — гордо, неспешно, кверху ярлыком, на котором золотом было выведено «дитя справится», — и течение понесло его вниз, к шлюзу, где, как мы узнали после, оно причалило к чужой лодке и было выловлено семейством из Рединга, каковое, надо полагать, и по сей день с ним воюет, поминая нас, если поминает, словами отнюдь не благодарственными.

Мы гребли в молчании минут десять.

— И все-таки, — сказал наконец Джордж задумчиво, — идея хорошая. Складное кресло. Прогресс.

Гаррис посмотрел на него.

Я на всякий случай перехватил у Джорджа весло.