Двенадцатый бокс

Смерть в моей мастерской пахнет не тленом. Формалином она пахнет, столярным клеем и немного — паклей. Люди думают, чучельник копается в мертвом. Глупость. Я возвращаю зверю миг перед смертью: ту секунду, когда лиса еще бежит и не знает, что уже никуда не бежит. Стеклянные глаза. Проволочный каркас. Пакля вместо того, что было. И — живой. Живее живого.

Зовут меня Валентин. Таксидермист. Бокс номер восемь в гаражном кооперативе «Мир», Одинцовский район, аккурат у конезавода. По утрам через стену слышно, как ржут и переступают кони. Хороший звук. Теплый.

А по ночам не слышно ничего. И это как раз плохо.

Кофе я пью растворимый, «Пеле», две ложки на кружку, без сахара — сахар кончился еще весной, а ходить за ним лень. Заедаю бутербродом с килькой. Вкус дрянь, зато руки заняты, пока клей сохнет.

Работаю ночами. Днем кооператив живет: стучат, матерятся, чинят «Жигули». А ночью тут только я да сосед из двенадцатого.

Про двенадцатый бокс надо отдельно.

Хозяина зовут... а никак не зовут, честно говоря. Тихий. Вежливый до приторности. Здоровается всегда первым, улыбается, руку жмет — ладонь сухая, крепкая, лошадиная. Работает на конезаводе, по лошадиной части, зоотехник вроде. Молодежь его любит: то на мотоцикле прокатит, то в бокс позовет — мотор поглядеть, ключами звякнуть. Пацаны к нему так и липнут. Из окрестных деревень, безотцовщина в основном.

Странность одна. Бокс у него обшит изнутри. Я как-то заглянул, когда ворота были приоткрыты, — стены в поролоне и в старых матрасах, дверь двойная. Звукоизоляция. Я спросил тогда, по-соседски: зачем, мол? Он улыбнулся и говорит: «Пластинки слушаю. Громко люблю. Чтоб людей не тревожить».

Людей не тревожить. Запомните эти слова.

Той осенью пропадать начали велосипеды. Точнее, мальчишки — но об этом в райотделе говорили шепотом, а вслух говорили про велосипеды. То один не вернулся с рыбалки. То другой поехал на станцию и не доехал. Милиция ходила по кооперативу, спрашивала. Тихий из двенадцатого поил их чаем и качал головой: страсти какие, куда только смотрим.

Я в те дни как раз набивал глухаря. Большая птица, красивая. И крутил на кассетнике «Наутилус» — пленка тянулась, голос плыл:

«С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде. И Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей».

Погибших людей.

Я тогда усмехнулся еще: надо же, как ложится под настроение. А через стену, из двенадцатого, кто-то стукнул. Раз. Другой. Глухо, будто из-под воды, из-под тех самых матрасов. И — затих.

Я замер с проволокой в руках.

Стеклянные глаза глухаря смотрели на меня с верстака. Стеклянные глаза не врут, знаете. В них ничего нет, а все равно смотрят. И мне вдруг захотелось, чтоб они смотрели куда угодно, только не в сторону двенадцатого бокса.

Утром сосед пришел. Постучал вежливо. Стоит в проеме, улыбается, в руках — сверток из газеты, промасленный.

— Валентин, — говорит, — ты же мастер. Руки золотые. Возьмешься кое-что... обработать? Тонкая работа. Материал деликатный.

И протянул сверток.

Я не стал разворачивать. Не знаю почему — просто рука не поднялась. Сказал: занят, глухарь горит, заказчик ждет. Он покивал. Постоял. Улыбка не сходила, но глаза — глаза у него были стеклянные. Мои же, профессиональные, вставные глаза, я такие сотнями в баночке держу. Пустые и внимательные.

— Ну, гляди, — сказал он ласково. — Как надумаешь — заходи. Я по ночам всегда тут. Пластинки слушаю.

И ушел в двенадцатый. И дверь — двойную, обшитую — прикрыл за собой.

А сверток оставил. На пороге. Прямо у моих ворот.

Он до сих пор там лежит. Я на него смотрю уже час. Газета сверху развернулась чуть-чуть от ветра, и виден краешек — что-то там, внутри, светлое. Похоже на... нет. Не буду говорить, на что похоже.

Кассета доиграла. В кооперативе тихо. Кони за стеной молчат — впервые за все время молчат, будто и они прислушиваются.

А в двенадцатом боксе включили музыку. Громко. Чтоб людей не тревожить.