Исследователь потратил 18 лет на расшифровку записей Сальвадора Дали о литературе — результаты шокируют

Когда человек проводит восемнадцать лет жизни, расшифровывая почерк другого человека, он становится чем-то вроде его двойника. Испанский филолог Хуан Мартинес завершил то, что казалось невозможным: прочитал и каталогизировал более тысячи страниц личных заметок Сальвадора Дали о литературе, которые сам художник никогда не предполагал публиковать.

Дали писал, как рисовал. Беспорядочно. Хаотично. По краям страниц, между строк, иногда боком. Некоторые заметки буквально впечатаны в бумагу — видно, как сильно он давил карандашом. Другие — так светлы, что их едва видно при обычном освещении. Мартинес пришлось использовать инфракрасные технологии, чтобы восстановить исчезнувшие слова.

Что же читал Дали в тишине своей студии? Оказывается — совсем не то, о чем принято думать. Сюрреалист никогда не казался поклонником классической литературы. Но заметки выдают навязчивое увлечение Дантом. Целые абзацы посвящены разбору «Божественной комедии». Дали делает собственные переводы избранных фрагментов. В его трактовке текст становится визуально еще более кошмарным. Персонажи обретают плоть его воспаленной фантазии.

Отдельно он анализирует Шекспира. Но не на английском — Дали предпочитал немецкий перевод Шлегеля. Почему? В заметках сказано: испанский перевод слишком красив, немецкий — морозит кровь, хватает за горло. Дали ценил именно это. Его заметки показывают человека, который видит в Гамлете не трагического принца, а... протеста против красоты. Линии текста Дали покрывает маленькими рисунками — глаза, часы, плывущие лица. Безумие поэта, записанное на полях.

Странно, что в архиве мало записей о сюрреалистах. Бретон, казалось бы, должен был занимать место в размышлениях Дали. Вместо этого — молчание. Одна из найденных заметок содержит просто одну фразу: «Бретон верит в волшебство слова. Я верю в волшебство того, что слово скрывает.» Остальное вычеркнуто.

Особенно интересны заметки о русской литературе. Дали читал Достоевского, Толстого, но также — более неожиданно — Андрея Белого. Его весьма сложный роман «Петербург» Дали называет величайшим литературным произведением, когда-либо написанным. В своих записях он описывает визуальные образы, которые вызывает у него прочтение Белого. По его словам, прочитать Белого — все равно что смотреть его собственные картины, но на словах.

Мартинес обнаружил также свидетельства глубокого знакомства Дали с барокко. Не только с испанским — он изучал итальянских маньеристов, фламандскую готику в литературной форме. Заметки показывают, что сюрреализм для Дали был не отрицанием классики, а ее перевертыванием. Он не отвергал традицию — он переворачивал ее внутрь, как часы своих картин.

Одна из самых загадочных находок — серия заметок, датированных 1935 годом. Дали обсуждает работу над сценарием фильма с Луисом Бюнюэлем. В заметках упоминается литературный источник — произведение, которое он не называет напрямую, но описывает так подробно, что исследователи полагают, это был либо Кафка, либо какой-то японский текст, переведенный на французский.

Теперь Мартинес готовит полное издание этого архива. Критики уже спорят: изменит ли это наше понимание Дали? Скорее всего да. Человек, которого мы знали как визуального гения, оказывается, был и интеллектуальным хищником — вычитывавшим буквально из каждого текста нечто такое, что другие не видели.