Киловатт, или Как Евсей Лагунов от общего столба отрекался

Солнечные батареи Евсей Лагунов заказал на маркетплейсе. Четыре штуки, по шесть тысяч за доску, да инвертор за двенадцать, да синий ящик-аккумулятор за восемнадцать. Считай, все отпускные ухнул. Жене сказал — на теплицу.

Соврал, конечно. Но соврал с дальним прицелом: ради большого дела врать не грех.

А дело он затеял серьезное. Вычитал в районной группе, что умные люди давно от государства отвязались: поставил на крышу стекло, повернул к югу — и живи князем. Солнце ничье. Оно бесплатное. Вот это слово — «бесплатное» — Евсея и зацепило под самое ребро, как багром.

Лез на крышу весь день. Прибивал, чуть не сверзился, крыл такими словами, что куры со двора ушли в огород, от греха. Но прибил. Спустился к вечеру черный, как тот инвертор, — зато гордый.

— Все, — объявил бабам у колодца. — Я теперь на своем солнце. Мне ваш столб без надобности.

Бабы покивали. Им что.

А Евсей переменился. С того дня завел тетрадку в клеточку и записывал туда киловатты — утром, в обед и перед сном, аккуратным столбиком, будто надои. Выйдет на крыльцо, поглядит на солнышко из-под ладони — хозяйским, прищуренным глазом, вроде как не солнце это, а его, Евсеево, стадо на выпасе.

— Нынче семь нагорело, — обронит. — Чистыми.

Сосед Тимофей, по прозвищу Пенек, через забор интересуется:

— Чего семь-то?

— А тебе, Тимоша, не понять. Киловатт. Энергия.

Тимофей постоял, подумал. Ушел щи хлебать. Но зерно, стало быть, упало.

Через неделю приходит.

— Евсей Прокопьич, — говорит уважительно, по отчеству, чего отродясь не делал. — А продай, что ли, этой своей... энергии. У меня холодильник старый, жрет как лошадь, а в городе за свет по два с полтиной дерут.

Евсей аж выпрямился. В груди у него что-то теплое повернулось — не то гордость, не то изжога от утренних щей, поди разбери.

— Полтора, — говорит. — За киловатт. По-соседски.

И протянули они через забор рыжий провод, на скрутке, замотанной синей изолентой. И стал Евсей по вечерам сидеть на крыльце министром. Не меньше. Глядел, как в Тимофеевом окне горит его, Евсеева, лампочка, и душа пела.

Тут бы ему и остановиться.

Не остановился.

В воскресенье, при всем честном народе, что собрался на лавке семечки лущить, Евсей прошагал к общему рубильнику — тому, что от столба на его дом идет, — и картинно, двумя пальцами, как из колоды туза, выдернул. Щелк.

— Вот! — говорит. — Отрекся. Чисто на солнце живу. Как первый человек.

Электрик Генка, что мимо катил на велосипеде, притормозил.

— Евсей, ты дурью-то не майся. Хоть на зиму столб оставь. У нас тут не Африка.

— Не учи ученого, Геннадий. Солнце — оно и зимой солнце.

Генка плечами пожал да и покатил дальше. У него своих дураков хватало, по всему маршруту.

А солнце, оно, знаете, штука такая. Гордости не разделяет.

К середине сентября зарядили дожди. Тягучие, серые, без дна и покрышки. Небо затянуло, будто старым ватником, — и висело оно над деревней день, другой, неделю. Синий ящик на чердаке потух. Сперва телевизор моргнул на самой середине сериала — у Евсея жена так и ахнула, за сердце взялась. Потом холодильник крякнул и стих. А там и лампочка затлела рыжим угольком да и погасла совсем.

Темнота.

Сидел Евсей в темноте и слушал, как капает с крыши — ровно, насмешливо, будто кто пальцем по столу барабанит. Жена молчала. Молчание у нее было густое, хоть ножом режь, хоть на хлеб намазывай.

Щи к утру прокисли.

На третью ночь Евсей встал, оделся потемну и, стараясь не скрипеть половицами, вынес из сеней переноску. Длинную, оранжевую, метров на двадцать. Крался вдоль забора, как кот к сметане, — а дождь ему в затылок, дождь ему за шиворот, дождь его, гордого, прямо по макушке.

Добрался до Тимофеевой розетки, что под навесом. Воткнул.

И тут на крыльце — щелк. Фонарик.

— С солнышка-то не каплет, Евсей Прокопьич? — спрашивает Тимофей. Ласково так. По отчеству.

Евсей стоял под дождем с вилкой в руке и молчал. Молчал первый человек на земле, живущий на своем солнце.

— Отчего ж, — наконец выдавил. — Каплет. Это я так... проверить вышел.

— Ну проверь, проверь, — кивнул Тимофей. — Киловатт-то нынче рупь семьдесят. Электричество, сам знаешь, дорожает. Энергия.

И пошел спать.

А Евсей еще долго стоял, держал вилку в розетке и глядел в черное, без единой звезды, небо. Записывать в тетрадку было нечего.