Конь почти задаром

Лошадь умирает тихо. Это первое, что усваиваешь, когда двадцать лет сводишь на живодерку московских доходяг. Бык ревет, свинья визжит на весь околоток, а конь — конь глянет на тебя влажным своим глазом, вздохнет по-человечьи и ляжет. И все. Смерть, если по-честному, пахнет не страшно: кровь да requires сырое мясо, дело привычное. Страшно пахнет жизнь, когда она протухла на жаре, — вот тогда хоть нос отрезай.

Я коновал и живодер. На утильном дворе за Шаболовкой свожу со свету старых кляч — тех, что уже ни пахать, ни возить. Шкуру — в выделку, кость да копыто — на клей, мездру — туда же. Работа грязная, тихая, без свидетелей. Двадцать третий год на дворе, НЭП, на Конной площади снова барышники галдят, пиво в пивных пенится, и жизнь будто налаживается.

Живу бобылем в доме на задворках. Кипяток с сахарином — чаю настоящего не допросишься. Селедка с черным хлебом, лук. Самокрутка из махорки, крепкая, аж в глазах темнеет. Люблю посидеть вечером на крылечке, покурить, поглядеть, как Москва-река несет мимо щепки да мусор к Крымскому мосту. Река у нас работящая, серая, все заберет, что в нее кинешь, и не поморщится.

Через двор от меня жил сосед. Тихий. Вежливый до приторности — шапку снимал, здоровался, называл по батюшке. Торговал лошадьми. Все, бывало, зазывал к себе покупателей с Конной: мол, конь у меня справный, а отдаю по дружбе, почти задаром, себе в убыток. Народ на дешевизну падок. Заходили к нему во двор мужички с деньгами за пазухой — степенные, при картузах, при кошельках потуже.

Только вот какая закавыка.

Я конника за версту чую. Я по ржанию породу скажу, по навозу — чем кормлена скотина. А у соседа во дворе — тихо. Ни ржания. Ни фырканья. Ни того теплого конского духа, что ни с чем не спутаешь. Ни кучки навоза, ни клока сена в грязи. Двор как двор, да только лошадью в нем и не пахло ни разу. А кони — продавались. Один за другим. Почти задаром.

Под ребрами у меня от этой мысли завелась мерзкая такая холодная щекотка, будто туда заполз слизняк.

Мужички заходили. А вот обратно, через мои ворота, что на реку, я их не видал. Ну, думал, другим переулком уходят, со своим конем-то. Конь-то где? Коня тоже не видал. Ни разу не вывели со двора лошадь, хоть бы раз.

Зато мешки видал.

По ночам. Сосед, тихий да вежливый, перекинет через плечо мешок — большой, длинный, и видно, что тяжелый, что мокрый снизу, капает, — и неспешно, вразвалочку, волочет к воде. Я лежал за ставней и слушал, как чавкает под его сапогами осенняя грязь. Чав. Чав. До самой воды. Потом — бульк, негромкий, будничный. И назад налегке.

А из пивной за углом в те ночи тянуло граммофоном. Крутили то, что тогда горланила вся Москва, под гармошку, спьяну:

«Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленок тоже хочет жить...»

Я лежал и слушал разом и бульканье у реки, и этот дурацкий, веселый, визгливый мотивчик, и мне делалось так, что хоть волком вой.

Он меня в ту неделю приметил. Понял, видать, что я ночами не сплю, что считаю его мешки, что я — конник, что я знаю.

И вот однажды под вечер стучится. Шапку снял, улыбается. «Сосед, будь ласков, пособи. Жеребенок у меня ночью пал, дохленький, малый совсем. На утиль бы свезть, да одному несручно. Подмогни, за мной не станет».

Я пошел. А как не пойти. Мешок стоял у него в сенях, уже завязанный. Я подхватил снизу — и руки у меня похолодели сами, прежде головы.

Я дохлых жеребят за свою жизнь перетаскал — тыщу. Я их вес знаю наизусть, каждой жилкой. И форму знаю: тонкие ножки комком, головенка на длинной шее. А тут — не то. Вес не тот, тяжелее, плотнее. И форма не та — коленки согнуты не по-конски. И дух из мешка шел — не конский. Человечий.

В сенях у него, в углу, стоял колун. Чистый. Протертый. А пол — пол был выскоблен добела и залит щелоком, как у меня на живодерке, когда я спускаю кровь. И мешки у стены, пустые, сложены стопочкой, готовые. Много мешков.

Я опустил свой край — тихо, будто ничего не понял. А он смотрит на меня. И улыбается все так же ласково, только глаза — глаза как у снулой рыбы, плоские.

«Да ты уморился, сосед. Зайди, помянем животину, у меня первачок есть, чистый, как слеза. Зайди-зайди».

Зайди.

И я понял, глядя на эти мешки, сложенные с запасом, что место в одном из них давно присмотрено. Для того, кто считал по ночам и знал.

Я сказал, что сбегаю за своей бутылью, что у меня закусь знатная, селедочка, — мигом, туда и обратно. Сказал и попятился, и улыбнулся ему в ответ, хотя губы не слушались. Вышел за ворота. И пошел. Быстро. Потом еще быстрее. Сердце колотилось в горле, как пойманный заяц.

А за спиной, по мерзлой грязи — чав. Чав. Чав. Неспешно. Вразвалочку. Он не бежал. Ему незачем было бежать.

И его спокойный, ласковый голос катился мне в спину, вместе с дурацким граммофоном из пивной:

«...Его поймали, арестовали, велели паспорт показать...»

«Куда ж ты, сосед? А конь? Конь-то — почти задаром».