Кто сматывает ночь

К полуночи туман приходил в Кинерму, как приходят старые родственники — без стука, зато со своими правилами. Он ложился на озеро, подымался по банной тропке, заглядывал в окна изб. Собаки в такие часы не лаяли. Даже они понимали: пришло что-то, чему лаять неприлично.

Груша не спала.

Восьмой день она гостила у бабушки в этой карельской деревне, где всего-то восемнадцать домов, деревянная часовенка на пригорке да озеро, которому, кажется, не было конца. Днем тут пахло смолой, сеном и дымом. А сейчас пахло водой. Темной, глубокой водой, что помнит все на свете и никому не рассказывает.

Сон не шел. Упрямился, как теленок на веревке.

Она лежала на широкой лавке под лоскутным одеялом и слушала, как за печкой кто-то возится. Мышь? Нет. Мыши так не вздыхают. Мыши не бормочут себе под нос: «Опять запуталось, ну вот же беда, вот же морока».

— Кто здесь? — прошептала Груша.

Из-за печки вышел кот.

Серый, дымчатый, с одним рваным ухом и глазами цвета болотной воды — желто-зелеными, тихими. Бабушкин кот, Полынь. Днем он был кот как кот: спал на крыльце, воровал сметану, презирал всех, кроме печки. Но сейчас Полынь стоял на задних лапах, а в передних держал — Груша аж села — клубок.

Огромный клубок темной пряжи. Только пряжа эта была не пряжа. Она была соткана из чего-то, что переливалось: то синевой, то чернью, то редкой звездной искрой, будто кто-то надергал ниток прямо из ночного неба.

— Не пялься, — буркнул кот. — Невежливо.

— Ты… говоришь.

— Все говорят. Просто вы, люди, слушаете только тех, у кого кошелек.

Груша хотела спросить сто вещей сразу и не спросила ни одной. Кот тем временем сунул нос в клубок, понюхал, поморщился.

— Плохо дело, девица. Совсем плохо.

— А что это?

— Ночь, — сказал Полынь просто, как говорят «стол» или «ведро». — Это я ее сматываю. Каждый вечер разматываю, чтоб она легла на деревню — на озеро, на крыши, на людей. А к утру сматываю обратно, тихонько, чтоб рассвет пришел не рывком, а мягко. Как надо. Чтоб никого не напугать.

Он вздохнул совсем по-стариковски.

— А сегодня клубок укатился. Выскользнул из лап — и в лес. И, покуда его нет на месте, ночь не сматывается. А значит, и утро не придет. Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда.

За окном стоял туман. Плотный, недвижный. И — Груша только сейчас заметила — совсем не было звуков. Ни ветра. Ни воды у мостков. Ни единой ночной птицы. Мир будто затаил дыхание и забыл выдохнуть.

— Так это же я его нашла, — сказала Груша. — Клубок-то у тебя в лапах.

— В том и горе. Нашел-то я его пустым. Пока он катился, из него все повысыпалось. Все ниточки. А без ниточек это не ночь, а так — тряпка. Мешок из-под ночи.

Он посмотрел на девочку. Долго. Оценивающе — так продавщица на рынке в Медвежьегорске смотрит, стоит ли доверить тебе последнюю рыбину.

— Пойдешь со мной? Мне одному не собрать. Лапы холодные, глаза старые. А ты — маленькая, тебе видно то, что у самой земли.

Груша натянула валенки прямо на босу ногу, накинула бабушкин платок — тот пах травами и чуть-чуть керосином, — и они вышли.

Деревня спала. Ни огонька. Только луна — полная, тяжелая, как медный таз, — висела над часовней и лила свет на туман. Валенки скрипели по холодной земле. Полынь шел впереди, хвост трубой, и хвост этот слегка светился.

Первую ниточку они нашли у колодца.

Она дрожала на срубе — тонкая, серебристая, звенела чуть слышно. Груша тронула ее пальцем, и палец наполнился звуком: плеск воды, скрип ворота, далекий лай собаки где-то на том берегу.

— Это голоса ночи, — сказал кот. — Сматывай. Наматывай на клубок, осторожно.

Она намотала. Клубок в ее руках потеплел и стал чуточку живее.

Вторую нашли в бане, в паутине под потолком, — там пряталось тепло уснувшей печки и запах березового веника. Третью выудили из озера: она плавала на поверхности серебряной змейкой и оказалась лунной дорожкой, той самой, что тянется по воде и никуда не приводит.

— Красивая, — выдохнула Груша.

— Самая капризная, — фыркнул Полынь. — Каждую ночь новая. Держи крепче, а то опять в воду сиганет.

Четвертую пришлось искать долго. Она забралась на самый верх старой ели у часовни, и Груша лезла за ней по мокрым сучьям, обдирая ладони, а кот снизу командовал: «Правее. Да не туда правее, к другой правой!» На верхушке ниточка оказалась теплой и пахла ладаном — это был сон стариков, тихий и глубокий, без сновидений. Груша спрятала его за пазуху, чтоб не остыл.

К утру — хотя утра все не было — клубок раздобрел, потяжелел, замурлыкал почти как сам Полынь. Не хватало одной ниточки. Самой последней.

— Детский сон, — сказал кот, и голос его дрогнул. — Без него никак. Он держит все остальное, как узелок держит вязанье. Развяжется узелок — и посыплется все.

Они искали ее везде. На мостках. Под крыльцом. В стоге за хлевом. Нигде.

Туман начал редеть, но не по-доброму, а как тает лед под ногой — тревожно. Луна побледнела. Полынь сел на землю и опустил рваное ухо совсем низко.

— Не успеем.

И тогда Груша поняла.

Она закрыла глаза. Прямо там, посреди холодной деревни, в валенках на босу ногу, — закрыла глаза и позволила себе то, чего не могла восемь ночей подряд. Она перестала бояться, что не уснет. Перестала слушать тишину. Просто выдохнула — и внутри нее, где-то под самыми ребрами, что-то распустилось, как распускается тугой бутон в теплой воде.

И из груди ее потянулась ниточка. Тонюсенькая. Золотая. Последняя.

— Вот же ты где пряталась, — прошептал кот, и Груша могла бы поклясться, что старый разбойник смахнул лапой что-то с морды.

Он взял ниточку — бережно, как берут только очень хрупкое и очень свое, — и подвязал ею весь клубок. Затянул узелок. И клубок в последний раз вздохнул, устроился, притих.

Ночь была смотана. Целиком.

Над озером, за дальним лесом, проступила тонкая розовая полоска. Не рывком. Мягко. Как надо.

— Спасибо, девица, — сказал Полынь и снова стал просто котом — на четырех лапах, с рваным ухом, обычный. Только глаза остались прежними. — Иди спать. Теперь-то уснешь.

Груша вернулась, забралась под лоскутное одеяло. Валенки скинула на пол — бабушка утром поворчит, ну и пусть. За печкой уютно потрескивало. Где-то плескалась вода, скрипел ворот у колодца, лаяла собака на том берегу — все ниточки были на месте, все звуки вернулись домой.

И сон пришел. Не теленком на веревке. А тихо, как приходит кот, — свернулся у нее под боком теплым клубком и замурлыкал.

Утром бабушка спросила, чего это валенки у порога брошены да платок в паутине.

Груша только улыбнулась.

А Полынь спал на крыльце, подставив бок первому солнцу, и снилось ему, должно быть, что-то очень серое и очень сметанное. Кто их разберет, котов. Они ведь только с виду спят.

На самом деле — сторожат.