Лодочник по имени Пров, или Паром до самого утра

Ночь в Плесе тихая до звона в ушах.

Волга внизу дышит туманом — медленно, ровно, будто под водой уснул кто-то очень большой и сопит себе в усы. Фонарь на набережной один. Он моргает, как старик, которому давно пора спать, да все что-то держит.

Мила не спит.

Она лежит на бабушкиной кровати с продавленной пружиной, которая впивается точнехонько под левую лопатку, и считает. Не овец — овцы дуры, от них только хуже. Она считает доски на потолке. Двенадцать целых и две обломанных. Она знает их наизусть. Вторую неделю знает.

Потому что вторую неделю не спит.

Все из-за того разговора на кухне, который она слышать была не должна, но услышала — стены-то в старом доме на улице Луначарского тонкие, дышишь в одной комнате, а слыхать в трех. Папа сказал маме: «В сентябре переезжаем окончательно. В большой город. Бабушку зовем с собой, да разве ж ее отсюда вытащишь. Приросла». И мама что-то ответила, тихо, а Мила уже не слушала. В груди у нее что-то дернулось — резко, как рыба, когда ее вздергивают из воды на леске.

Уехать. Насовсем.

И вот теперь она боялась одного: что забудет. Забудет, как пахнет этот дом — смолой, сушеной мятой и чуть-чуть Волгой. Забудет, как бабушка окает, растягивая «хорошо-о-о», будто мажет по хлебу мед. Забудет спуск с Соборной горы, где ступеньки стерты миллионом ног, и гору Левитана, и как чайки орут по утрам, словно их режут.

Забудешь — и все. Как будто не было.

Вот от этого и не спалось.

И вдруг — скрип.

Мила села. Скрип шел с реки. Ровный, деловитый: скрип-плюх, скрип-плюх. Уключины. Кто-то греб внизу, у самой набережной, хотя какой дурак поплывет по Волге в час ночи, да еще в такой туман, что своих коленок не видать.

Она натянула бабушкины галоши прямо на босу ногу — свои искать было лень — и, придерживая скрипучую дверь, чтоб не разбудить, выскользнула во двор.

Туман.

Он стоял стеной, теплый и молочный, и пах почему-то не рекой, а свежим бельем, которое только сняли с веревки. Мила спустилась по деревянной лесенке к воде. Фонарь на набережной проводил ее тусклым глазом. Дебаркадер тонул в тумане, будто его и не было.

А у самых мостков стояла лодка.

Обычная плоскодонка, старая, с облупившейся зеленой краской. Но на носу ее горел фонарик — не электрический, а вроде свечного, с живым, качающимся огоньком. А на корме, поджав хвост и очень прямо, сидел кот.

Серый. Огромный, как хороший тулуп. С белым пятном на груди — точь-в-точь манишка у дирижера.

— Долго же ты, — сказал кот.

Мила не удивилась. Ночью, в тумане, когда две недели не спишь, удивляться сил уже нет. Она только спросила:

— Ты меня ждал?

— Я всех несонных жду, — кот зевнул, показав розовую пасть и мелкие острые зубы. — Работа такая. Меня Пров зовут. Я лодочник.

— А куда возишь?

— На тот берег. — Кот кивнул в туман, где не было ни зги. — Там уже утро.

Мила посмотрела туда. Ничего. Молоко и молоко. Но откуда-то из глубины тумана и правда сочился слабый свет — розоватый, теплый, какой бывает за минуту до того, как солнце покажет краешек над Волгой.

— Утро? Сейчас? Ночь же.

— Здесь ночь, — терпеливо объяснил Пров. — А там — всегда утро. Для тех, кто устал ждать свое. Садись, довезу.

Она занесла ногу над лодкой. И остановилась.

— А это... дорого?

Кот прищурил желтый глаз.

— Денег не беру. Мышей тоже, я сыт. — Он помолчал. — Плата другая. На том берегу светло, а свет тяжелого не любит. Так что тяжелое надо оставить здесь. На берегу. Одну вещь. Самую тяжелую, какую в себе носишь.

— Как это — оставить?

— Назвать. Вслух. Отдать туману — он все уносит. Что назовешь, то и снимешь с плеч. Ну?

Мила стояла одной ногой на мостках, другой над черной водой, и молчала.

Самое тяжелое.

Она знала, что это. Оно и спать не давало. Слова были прямо тут, на языке, круглые и холодные, как галька.

— Я боюсь забыть, — сказала она наконец. И голос ее в тумане прозвучал совсем маленьким. — Мы уезжаем. Насовсем. И я забуду. Как бабушка окает. Как дом пахнет. Как гора Левитана в тумане тонет. Все забуду, и будто ничего и не было.

Туман шевельнулся.

Вот честно — шевельнулся. Будто вздохнул. Молочная стена качнулась, потянулась к Миле длинным зыбким пальцем, коснулась ее щеки — мягко, как варежка, — и вобрала в себя ее слова. Мила почувствовала, как из груди уходит тяжесть. Та самая рыба на крючке — соскользнула, ушла в глубину, только круги по воде.

Стало легко. Так легко, что она чуть не села мимо скамейки.

— Вот и славно, — сказал Пров и взялся за весла лапами (как — Мила не поняла, а спрашивать не стала). — Держись.

Скрип-плюх. Скрип-плюх.

Лодка вошла в туман, и берег с одиноким фонарем растворился за спиной. Кругом было бело и тихо, только весла работали да где-то очень далеко звонил колокол — не тревожно, а будто просто отсчитывал: спи, спи, спи.

А потом впереди развиднелось.

Туман истончился, порозовел — и Мила ахнула. Перед ней лежал берег. Только не чужой. Ее берег. Тот же Плес — Соборная гора, деревянные домики, колокольня — но весь налитой утренним светом, розовым и золотым, таким, что глазам сладко. По воде бежала солнечная дорожка. Пахло свежим хлебом и рекой.

— Красиво, — прошептала Мила.

— Гляди хорошенько, — сказал Пров, перестав грести. — Это тебе. Насовсем.

— Как — насовсем? Я ж все равно забуду...

Кот повернул к ней большую серую голову. Глаза у него были желтые и очень старые.

— Дурочка, — сказал он, но не обидно. — Ты боялась забыть — а тумана-то что попросила унести? Не память. Страх. Страх забыть — вот что я утопил. А память, — он мотнул усами в сторону золотого берега, — она никуда не денется. Она у тебя теперь тут, на том берегу. Заскучаешь в своем большом городе — закроешь глаза, и вот он, Плес. Утренний. Твой. Хоть каждую ночь приезжай.

Мила смотрела на светящийся берег и вдруг поняла: он и правда никуда не исчезнет. Его нельзя забыть — как нельзя забыть, что у тебя две руки.

В груди сделалось тепло и тихо.

— Спасибо, Пров.

— Не за что. Работа такая. — Кот развернул лодку. — А теперь спать. Утро на том берегу — оно для того и есть, чтоб на этом берегу спалось.

Скрип-плюх. Скрип-плюх.

Мила и не заметила, как задремала под этот звук, привалившись к теплому кошачьему боку. Пахло свежим бельем. Колокол считал где-то: спи, спи, спи.

Она проснулась в бабушкиной кровати.

За окном сипло орали чайки — утро, самое обычное плесское утро. Пружина все так же впивалась под лопатку. Галоши стояли у порога, и — вот странно — были мокрые. С прилипшей к боку речной травинкой.

А на подоконнике, свернувшись в серый тулуп с белой манишкой, спал кот. Соседский, наверное. Бабушка потом сказала — приблудный, ходит по всему берегу, никто его толком не знает, зовут вроде Пров.

В сентябре они уехали.

В большом городе было шумно и высоко. Но каждую ночь, стоило Миле закрыть глаза, туман тихонько раздвигался — и вот он, ее берег. Розовый, золотой, с солнечной дорожкой по Волге. И серый кот на корме зевал и говорил: «Долго же ты. Садись, довезу».

И она спала. Крепко-крепко. До самого утра.