Неожиданный Уитмен: поэта уволили за стихи — а он всё равно изменил мировую литературу

В 1865 году чиновника Министерства внутренних дел США уволили за аморальное поведение. Формулировка была примерно такая: написал неприличную книгу. Книгу, в которой воспевал человеческое тело — всё тело, с подробностями, без смущения. Чиновника звали Уолт Уитмен, и уволенным он пробыл примерно сутки — его тут же пристроили в Министерство юстиции. Но факт зафиксирован: единственного по-настоящему великого поэта Америки в какой-то момент попёрли с государственной службы за лирику. Не за государственную измену, не за растрату — за стихи.

Это называется иметь принципы. Или очень странный начальник отдела.

134 года назад, 26 марта 1892 года, Уитмен умер в Камдене, Нью-Джерси — в маленьком деревянном доме на Микл-стрит, который сам купил незадолго до смерти. Первый и единственный дом в его жизни. До этого — комнаты, диваны у друзей, случайные заработки. Поэт-пророк американской свободы, певец демократии и народного духа — всю жизнь, если честно, на мели. Ему было 72 года. На похоронах присутствовало несколько знаменитостей и много незнакомцев — что, если задуматься, наиболее точная оценка любому писателю.

«Листья травы» — одна книга, которую он начал в 1855 году и переписывал до самой смерти. Тридцать семь лет. Несколько изданий. Каждый раз добавлял, убирал, переставлял стихи, менял названия. Последнее, которое сам назвал «смертным ложем», вышло за несколько месяцев до смерти. Ральф Уолдо Эмерсон, получив первое издание, написал восторженное письмо: «Самое экстраординарное произведение американской мысли и искусства». Уитмен немедленно напечатал это письмо на обложке следующего тиража — без разрешения, в рекламных целях. Эмерсон был в ярости. Дружба треснула. Уитмен, судя по всему, считал это честной ценой.

Маркетолог от бога — в смысле, от Уолта.

«Песня о себе» начинается строкой, которую в XIX веке нельзя было написать без определённой наглости: «Я воспеваю себя и пою себя». Когда поэты обычно воспевали Бога, природу или даму в кринолине — это звучало как диагноз. Плюс откровенные строфы о теле, о сексуальности — без эвфемизмов, напрямую, почти клинически откровенно. Первый тираж расходился скверно. Его покупали из любопытства — посмотреть, что за безобразие. Читали, морщились и откладывали. Потом некоторые открывали снова. Потом снова. Эта книга имеет такое свойство.

Безобразие впоследствии перевели на двадцать пять языков.

Была Гражданская война. Уитмен не воевал — возраст, нездоровье. Но добровольно пошёл санитаром в военные госпитали Вашингтона. Не на неделю — на несколько лет. Тысячи раненых. Писал письма домой для умирающих солдат — от их имени, потому что сами они уже не могли держать перо. Ходил между койками и раздавал бумагу, конверты, марки, иногда конфеты и табак. Это его что-то изменило — в груди, там, где у людей что-то живёт помимо рёбер. После войны его стихи стали другими: медленнее, тяжелее, как у человека, который слишком много видел и перестал торопиться объяснять.

Аллен Гинзберг, когда в 1955-м сочинял «Вой», держал Уитмена в голове как постоянного, немного навязчивого собеседника. Пабло Неруда называл его «отцом». Борхес переводил. Лорка написал «Оду Уолту Уитмену» — «глубочайшему поэту Нового Света». Сегодня строки из «Листьев травы» цитируют в выпускных речах, в рекламе, в сериалах — в «Во все тяжкие» сюжетный поворот буквально зависит от спрятанной книги Уитмена, найденной в туалете. Несколько иронично, учитывая, что поэт всю жизнь воевал с официальным пиететом и академическим каноном.

Он стал каноном. Ну, конечно.

Почему он важен сегодня — в мире, где поэзию читают полтора человека, и один по принуждению в школе? Потому что Уитмен первым в литературе сказал: «я» — это все. Не как красивую метафору. Он перечислял буквально: рабочий, фермер, проститутка, раб, солдат, ребёнок, старик — все входят в одно «я». Это не мозговой сироп про братство людей. Это ощущение, почти физическое, — что твоя обычная, непоэтическая жизнь уже является материалом. Что ты уже достаточен. Что тебя не нужно облагораживать, чтобы о тебе написали стихи.

В эпоху соцсетей, построенных на перформативной уникальности — я не такой как все, смотрите сюда — Уитмен звучит как хлёсткий контрудар: нет, дружок, ты именно такой, как все. И это и есть красота. И это и есть всё. Мерзкий холодок под рёбрами от такой мысли — нормальная реакция, не пугайтесь.

В доме на Микл-стрит сейчас музей. Смотрительница рассказывала журналистам, что несколько раз в год кто-нибудь приходит и говорит: «Эта книга изменила мою жизнь». Разные люди. Разного возраста. Из разных стран. Одна книга — одна и та же.

Тридцать семь лет он её переписывал. Наверное, знал, зачем.