Один зритель, или Как я целый месяц самому себе представление давал

Просмотр: один.

Один, братцы. Не два, не десять — один-единственный человек глядел мои истории. Каждый божий день, как на работу.

Завел мне эту штуку внук, Славик. Приехал на майские, повертел мой телефон в руках — телефон-то сенсорный, дочка справила, — потыкал пальцем да и говорит: «Дед, ты теперь можешь истории выкладывать. Снял чего-нибудь — выложил. Кто хочет, тот и посмотрит». И укатил обратно в город. А меня, стало быть, оставил при истории.

А снимать мне, слава те господи, есть чего. Пасека. Двенадцать ульев стоят у меня под яблонями, ровненько, как солдаты на смотру. Я и снял для пробы: подхожу, дымарь качаю, рамку достаю — вся в меду, аж светится. Выложил. И забыл.

А к вечеру глянул — стоит под ней циферка. Один.

Ну один так один. На другой день снял, как рой снимаю с черемухи. Опять — один. На третий рассказал, отчего пчела к обеду злее делается. И снова он, голубчик. Один. Всегда один, и ни разу не два.

Вот тут меня, братцы, и зацепило.

Кто? Кто это каждый божий день бросает свои дела и глядит, как старый Лукич по пасеке ходит? Родня вся в телефоне немая, соседи через одного и аппарат-то держать не умеют. А этот — глядит. Молча. Верно.

Стал я про него думать. Днем думаю, у ульев, и ночью думаю, под одеялом. Приладил себе в голове, что это Клавдия Ниловна. Была у нас в Загорье такая — в молодости я к ней на велосипеде ездил, за семь верст, покуда ее Пашка-тракторист не перехватил. Овдовела, слыхал. Вот, думаю, сидит она теперь вечерами и глядит на меня, на старого дурня. И, может, жалеет, что тогда за Пашку пошла.

И понесло меня.

Стал я к историям готовиться, как к смотринам. Бороду гребешком раз десять на дню — чтоб не клоками, а благородно. Рубаху купил в райцентре, синюю, в клетку, за девятьсот сорок рублей — жена аж села: «Ты, — говорит, — в лотерею, что ль, выиграл?» А я молчу. Не бабьего это ума дело.

И пошел я не пчел показывать. Я жизнь показывать пошел.

Стою у улья и рассуждаю. Про то, что пчела, она себя не для себя изводит, а для роя, и оттого в ней смысл есть, а в ином человеке смысла — с наперсток. Про то, что мед — он время в себе держит: зачерпнул ложку, а там все лето, весь июль до последнего цветочка. Говорю, а сам краем глаза — где она? Клавдия-то. Глядит ли.

Глядит. Один.

Месяц я так пропел. Целый месяц, братцы. Похудел даже малость — не до котлет, когда душу выкладываешь.

А потом не выдержал. Сел на автобус и поехал в Загорье. Так, мол, и так, без предупреждения — по-молодому.

Нашел я Клавдию Ниловну. Сидит на лавочке, лущит горох. Постарела, а все она. Поздоровкались. Я и так, и эдак — про истории, про пчел. А она глядит на меня, как на телеграфный столб.

— Какие, — говорит, — Лукич, истории? У меня телефон вон, кнопочный. Я и звонить-то через раз попадаю. Ты часом не захворал?

Ехал я обратно — и такая во мне пустота, будто улей вынули, а поставить забыли.

Дома первым делом Славику звоню:
— Славик, — говорю, — а глянь ты мне, кто это меня смотрит. Один человек, а кто — не пойму.

Славик пощелкал там у себя в городе, посмеялся тихонько да и говорит:
— Деда. Так это ж ты сам.

— Как — сам?

— А так. Я когда тебе все настраивал, добавил тебя же в друзья, для проверки. Чтоб ты видел, как со стороны выглядит. Записал контакт — «Я (это ты, деда)». Вот твой телефон сам себя каждый день и досматривает. До конца.

Сел я на табурет. Сижу.

Выходит, братцы, целый месяц я бороду чесал, рубаху за девятьсот сорок носил, про смысл жизни у ульев соловьем разливался — для самого себя. Сам себе Клавдию выдумал, сам перед ней и танцевал.

Обидно? А знаете — нет.

Подумал я, подумал, да и снял назавтра новую историю. Про то, как трутней из улья к осени выпроваживают — отгуляли, мол, ребята, пора и честь знать. Выложил.

К вечеру глянул — один.

Ну и пущай один. Зато, братцы, зритель самый верный. Ни единой истории не пропустил, ни разу не отвернулся и ни разу, что характерно, не заскучал. Другому бы такого. Другому бы хоть одного такого — за всю-то жизнь.