Последняя бобина

Киномеханик живет в двух состояниях: темнота и свет. Третьего нет.

Двадцать лет я в будке кинотеатра «Родина», окраина Невинномысска, Ставрополье. Внизу зал на четыреста мест, наверху я — с двумя аппаратами «Украина», с бобинами, с запахом горячей пленки и уксуса. Пахнет так, что не спутаешь ни с чем; ацетат, когда стареет, отдает уксусом, будто в будке кто-то мариновал огурцы.

За окном — тополя, пух, пыль с химкомбината (у нас пол-города на «Азоте» работает, я тоже начинал там, аппаратчиком, да легкие не выдержали). Ветер с Кубани несет эту пыль в щели, оседает на линзах. Я протираю замшей. Люблю чистый луч.

Меня зовут дядя Гриша. Один живу, племянника только и вижу — Витьку, сестрин пацан, ходит ко мне на бесплатные сеансы, обожает индийское, я его гоняю, а сам не гоню.

В городе меня знают: «Гриша пленку проявит, любую». Умею. Дома у меня бачки, реактивы, красный фонарь. Люди носили любительское — свадьбы, юбилеи, первомай. И он принес.

Он был из турклуба «Кристалл» при Доме пионеров. Руководитель. Подтянутый, с проседью, в штормовке, свисток на шее. Ребятня его боготворила: походы, скалы, костры, он их гипнозу учил, «на смелость», говорил. Родители нарадоваться не могли — какой человек, детьми занимается бесплатно.

Принес он мне коробки с восьмимиллиметровкой. «Гриша, проявь по-тихому. Личное, походное. Никому не показывай — засветишь». Заплатил щедро. Я и рад.

Проявлял ночью, при красном фонаре. Пленка узкая, кадрики махонькие, глазом не разберешь — надо на просвет, через лупу. Первая бобина: костер, синие сумерки, пацаны у огня, поют. Хорошая пионерская, у меня даже в горле встало — сам такой был. По радио как раз играло старое, наше:

«Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы — пионеры, дети рабочих. Близится эра светлых годов, клич пионера: „Всегда будь готов!“».

Вторая бобина. Тоже поход, тоже костер. А потом — кадры, где мальчик один, и руководитель, и что-то не то. Витек... нет, не Витек, другой пацан, привязан к дереву — «игра», подумал я сперва, они там в разведчиков играют. Но лицо у пацана было не игровое. И следующий кадр. И следующий.

Я остановил протяжку. Руки дрожали. Красный фонарь качался, и по стенам будки ползали красные тени.

Я не буду описывать, что было на пленке. Не могу. Скажу одно: он снимал это сам. Ставил камеру на штатив. И — судя по свету, по спокойствию — не в первый раз.

Я смотал бобину. Сел. Думал до утра: в милицию? А поверят киномеханику про уважаемого человека, которого весь город любит? Пленку я спрятал за фальшпанель в будке, между аппаратом и стеной.

Он пришел через день. К закрытию, когда зал опустел и я гасил лампы. Поднялся в будку — сам, без стука. Штормовка, свисток, спокойные глаза.

«Проявил, Гриша?»

«Проявил, — говорю, а сам чую, как холод течет под ребра. — Только... засветилась вторая. Реактив старый. Ничего не вышло».

Он смотрел на меня долго. Улыбался краешком. И я понял, что он понял.

«Жаль, — сказал он тихо. — Там важное было. Ты точно не смотрел, Гриша?» И шагнул ближе. В будке тесно; за спиной у меня — окошко проекции, узкое, вниз, в темный зал. Он между мной и дверью. Свисток на шее покачивался. Пальцы он сжимал и разжимал, будто разминал.

«Ты Витю знаешь, — сказал он вдруг. — Сестры твоей мальчонку. Хороший пацан. Ко мне в клуб просился».

Вот тут у меня внутри все оборвалось.

Я не стал ждать. Схватил бобину — тяжелую, металлическую, полную — и врезал ею по красному фонарю. Стекло — вдребезги, темнота, полная, будке привычная, а ему — чужая. Я эту будку с закрытыми глазами прохожу. Он — нет. Пока он шарил в темноте, матерясь, я скользнул к двери, вылетел, захлопнул, накинул засов снаружи — он на будках есть, от воров.

Он бился в дверь. Спокойно бился, методично. И это было хуже крика.

Милицию я вызвал из вахтерской. Пленку отдал — ту самую, спрятанную; вторую он в темноте не нашел. Ее потом на суде и показывали, за закрытыми дверями, и, говорят, следователи выходили из зала белые.

Его судили как «руководителя турклуба, снимавшего свои преступления на кинопленку». Много их было, тех бобин, за много лет. Город не верил до последнего: такой человек, детьми занимался.

Я ушел из «Родины» скоро. Не мог больше в темноте будки. Понимаете, я всю жизнь думал, что мое дело — дарить людям свет из темноты.

А оказалось, в темноте кто-то все это время снимал свое кино. И ждал, кто проявит.