Пустой рейс на Полоцк

На автобазе ночью тихо. Так тихо, что слышно, как в углу капает из ржавого бачка — раз в четыре секунды, я считал. Гудят лампы дневного света. За стеклом диспетчерской спят автобусы, «Икарусы» и старенькие «ЛАЗы», уткнувшись мордами в бетонную стену.

Меня зовут Аркадий. Двадцать два года я выпускаю машины в рейс и принимаю обратно. Ночная смена — моя. Днем шум, крик, водилы матерятся из-за путевок; а ночью — только я, чай в стакане с подстаканником (люблю крепкий, до черноты, с тремя ложками) и тетрадь, где я знаю каждый почерк.

Почерк — он как лицо. Один пишет цифры с завитушками, другой давит на ручку так, что бумага рвется. Я по одним путевым листам скажу, кто устал, кто пил, кто врет про километраж. Работа скучная. Но я ее люблю. Порядок люблю.

Вот порядок-то и сбился.

Маршрут пятьсот семь, ночной, Витебск — Полоцк через деревни. Водитель — Тереня, тихий, вежливый, шарф носит даже летом, говорит — горло слабое. Хороший водитель. Только у его машины третий месяц не сходится спидометр.

Лишние. Каждый раз восемь-двенадцать лишних километров. Будто он где-то сворачивает с трассы и возвращается.

Я бы плюнул. Мало ли — заправка, объезд, разбитый мост. Но по этой самой трассе, по Полоцкому шоссе, стали пропадать женщины.

Одна — с остановки у Ветрино, ждала последний автобус. Другая — где-то за Оболью, шла пешком в туман. Про третью говорили, что села к кому-то на трассе, чтоб подбросили, и все. Только платок нашли. Милиция сбилась с ног, взяли даже какого-то местного парня, судили — а женщины все равно пропадали. Значит, не того взяли. Значит, тот, кто это делает, сидит тихо и смотрит, как за него отвечает чужой.

Осень в тот год пришла рано. Радио на подоконнике хрипело Шевчуком, и я подпевал, чтоб не так тоскливо было в пустой диспетчерской:

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками…»

В ту ночь Тереня пришел за путевкой поздно. Тихий. Шарф — темный, шерстяной, обмотан вокруг шеи в два оборота. Я выписал ему лист и, сам не знаю зачем, спросил:

— Слушай, а чего у тебя спидометр врет? Третий месяц лишку мотаешь.

Он замер. Совсем чуть-чуть. Так замирает вода в бачке между каплями.

— Дорогу ремонтируют, — сказал он и улыбнулся. — Объезд через Гомель… то есть, через поселок. Крюк.

Я кивнул. А сам подумал: нет там никакого ремонта. Я в среду сам той дорогой ехал.

Он взял путевку. И вдруг, разматывая шарф — размотал зачем-то, будто ему жарко стало в холодной диспетчерской, — сказал негромко, глядя мимо меня, на спящие автобусы:

— А ты, Аркаша, наблюдательный. Это хорошо. Плохо только — один тут по ночам. Совсем один. Никто и не хватится.

Лампа мигнула.

В стакане остыл чай. Капля упала в бачок — раз. Я смотрел на его руки, спокойно наматывающие шарф обратно, виток за витком, и думал про женский платок на обочине под Оболью. Про то, что шея у меня тоже одна. Про то, что до проходной — сорок метров темного двора между рядами машин, и сторож дядя Гриша к полуночи всегда спит мертвецки.

— Ну, я поехал, — сказал Тереня. — Ночь длинная.

Он вышел. Через минуту во дворе завелся дизель, фары полоснули по стеклу — и пятьсот седьмой уполз в туман, в котором тонет Полоцкое шоссе.

Я сидел и слушал, как он удаляется. А потом — я до сих пор не понимаю, почему я это сделал, — открыл его последний путевой лист и посмотрел на цифры. На почерк. Ровный, аккуратный, с нажимом. И увидел то, чего раньше не замечал: он всегда, всегда пишет время возврата заранее. До того, как выехал. Будто уже точно знает, во сколько вернется и сколько намотает лишку.

За окном туман глотал последний красный огонек.

Я снял трубку служебного телефона. Гудка не было. Тишина — гулкая, ватная. И в этой тишине мне показалось, что во дворе, между спящих автобусов, кто-то стоит и терпеливо ждет, пока я положу трубку.

Плачущее небо под ногами.

Я так и не узнал, кто перерезал провод. Может, ветром сорвало. Осень же. Рано в тот год пришла.