Редкий инсайт: зачем Гоголь сжёг «Мёртвые души» за девять дней до своей смерти

Представьте: человек пишет роман двадцать лет. Потом берёт рукопись — и кидает в огонь. Не черновик. Не наброски. Почти законченную книгу.

Николай Гоголь сделал именно это в феврале 1852 года. Сжёг второй том «Мёртвых душ» — и через девять дней умер. Ему было сорок два. Случайностей здесь нет. Зато вопросов — навалом.

Начнём с того, откуда вообще взялся этот странный человек. Гоголь родился в 1809 году в Сорочинцах — это Полтавщина, тогда тихая провинция Российской империи, где украинская речь мешалась с русской, а чёрт ходил за плетнём вполне буквально, по крайней мере в народных поверьях. Отец — помещик, писал пьески для домашнего театра, мать — женщина набожная до крайности, убеждённая, что её сын рождён с особой миссией. Она ему об этом говорила. Часто. С детства. Это, между прочим, многое объясняет: человек, которому внушили мессианство с пелёнок, либо становится пустышкой, либо рано или поздно ломается под этим весом.

Поначалу — обычный провинциальный честолюбец. Приехал в Петербург в восемнадцать лет с рукописью поэмы «Ганс Кюхельгартен» — да, была такая штука. Критики разнесли. Гоголь скупил все экземпляры, какие нашёл, и сжёг. Первый раз. Потом будет второй; но тогда он просто понял, что сентиментальная романтика — не его.

Его — это было кое-что другое.

«Вечера на хуторе близ Диканьки» вышли в 1831–32 годах и ударили по читателю, как пьяный кузнец по наковальне. Черти, ведьмы, казаки, лунные ночи, горилка и любовь — и всё это с таким вкусом и жизнью, что Пушкин, прочитав, хохотал до слёз. Пушкин! Человек, который на литературные восторги был скуп, как ростовщик на векселя. Это кое-что значит.

Потом — «Ревизор». 1836 год. Комедия о чиновнике, которого перепутали с ревизором, оказалась настолько точной зарисовкой российской бюрократии, что зрители в зале узнавали соседа. Коллегу. Начальника. Себя. После премьеры Гоголь записал: «Все против меня». Николай I, впрочем, смеялся — ему, видимо, понравилось смотреть на подданных в таком свете. Но многие обиделись, и крепко. Гоголь уехал в Европу — формально путешествовать, по существу — сбежал. Он будет скитаться по Риму, Парижу, Франкфурту почти двенадцать лет; и именно там, в Риме, который любил необъяснимо и страстно, написал первый том «Мёртвых душ».

Поэма — он сам называл её поэмой, не романом, что важно — о помещике Чичикове, скупающем мёртвые крестьянские души для залога в банке. Механизм афёры прост; галерея персонажей — Манилов, Ноздрёв, Плюшкин, Собакевич — это не люди, это диагнозы. Плюшкин, превративший себя в живую труху после смерти жены, — один из самых жутких образов во всей мировой литературе. Не монстр. Просто человек, из которого жизнь вытекла, как вода из дырявого ведра. Тихо, незаметно, без драмы.

Достоевский скажет потом: «Все мы вышли из гоголевской Шинели». Имел в виду маленького человека — Акакия Акакиевича Башмачкина, чиновника низшего разряда, чья единственная радость — новая шинель, которую у него тут же крадут. История нищая и страшная. Никакого торжества справедливости. Только холод, смерть и призрак, срывающий шинели с прохожих на Калинкином мосту. Гоголь знал, что делает; он давал не утешение — он давал правду.

Теперь про второй том Мёртвых душ.

Гоголь работал над ним почти двадцать лет. Хотел исправить что-то в первом — дать России положительных героев, показать путь к возрождению. Под конец жизни сблизился с православным священником Матвеем Константиновским, который, по некоторым свидетельствам, убеждал его: писательство — суетность, рукописи надо уничтожить. Так ли было на самом деле — поди разбери. Зафиксировано другое: в ночь с 11 на 12 февраля 1852 года Гоголь сжёг рукопись второго тома. Потом лёг в постель. Больше не вставал.

Девять дней. И всё.

Официально — истощение и отказ от пищи. По другой версии — брюшной тиф. А по легенде, которую потом долго пересказывали, Гоголя похоронили живым: когда в 1931 году вскрыли могилу при переносе останков, якобы обнаружили, что голова лежит набок. Медики версию отвергают. Но разве это важно — с таким человеком мифы прирастают сами, намертво, как ракушки к днищу корабля.

Влияние Гоголя на литературу — это не метафора про вдохновение, это чистая геология. Слои. Булгаков без него немыслим — Мастер и Маргарита вырастает прямо из гоголевского абсурда, из той же петербургской чертовщины. Кафка, судя по всему, читал Нос и Шинель — и что-то в нём сдвинулось необратимо. Латиноамериканский магический реализм тоже тянет корни сюда, к этим украинским хуторам, где черти реальны так же, как мороз. Пелевин, Сорокин, даже Воннегут — все так или иначе стоят на этом фундаменте.

Гоголю в этом году исполняется 217 лет. По нынешним меркам — юбилей средней руки, не круглый, не парадный. Но дело не в цифре. Дело в том, что этот нервный, болезненный человек с длинным носом и украинским акцентом придумал такой способ смотреть на Россию — да и на человека вообще, — что отлипнуть от него невозможно до сих пор. Зеркало, которое он поставил, не разбилось. Немного помутнело — да. Но узнать себя в нём всё ещё легко. Неприятно легко.