Ровный край

Артём Павлович потянулся к выключателю — вот это дневной свет уходит, жёсткий такой, при нём всё становится как в операционной. Хотя это операционная и есть. Только здесь не спешат.

Настольная, латунь, зелёный абажур. Купил её когда-то, в девятом году, на барахолке. Свет от неё совсем другой — мягкий, тёплый. При такой лампе секционный зал превращается. Мастерская, да. Вот именно. Кабинет — это красивое слово, но врать себе он не любил. Руками работает, штучная работа — значит, мастерская. Просто.

Щёлчок. Чайник.

Зелёный с жасмином. Пакетированный, «Greenfield», бренд какой-то. Никогда кофе — от кофе пальцы вибрируют, полмиллиметра, мелочь, но он считал это недопустимым. Не потому, что мёртвых это волнует — мёртвые не волнуются ничем. Просто работа должна быть чистой. Точной. Уважение, вот как он это называл; хотя Лена — его бывшая — слово выбирала другое. Помешательство. Лена вообще часто переводила его слова на свой язык.

Кружка белая, надпись «Лучший папа» — подарок от Насти, какой-то день, давно забытый год. Настя сейчас в Праге. Звонит по воскресеньям, когда вспомнит. Или не вспомнит.

Колонка включилась. Синатра. «Strangers in the Night». Не фанат, просто один раз включил — и оказалось правильным. Мягкий голос, ритм неторопливый. Для работы руками — подходит.

*Strangers in the night, exchanging glances...*

Перчатки. Dermagrip, нитриловые, размер L. Только Dermagrip — Benovy скрипят противно по стали, и этот звук, мать его... Двадцать семь лет в деле, а привыкнуть не смог. Как пенопласт по стеклу. Ноготь по доске, школьной. Нет.

На столе мужчина.

Сорок, может сорок пять — без документов, из лесополосы у объездной. Три ранения. Артём посмотрел, как шахматист глазом скользит по чужой доске в кафе, и отметил механически: нож с односторонней заточкой, клинок около двенадцати сантиметров, удары сверху, правой рукой, без раздумий. Знал, куда. Или просто повезло трижды подряд — такое бывает, только редко.

Чай горчит. Нормально.

Y-образный разрез. От ключиц вниз — движение одно, плавное, непрерывное, скальпель не отрывается от кожи. Двадцать семь лет — и рука помнит. Как пианист аккорд берёт, не глядя, не думая. Мышечная память. Это слово он не любил, но оно подходило.

Печень — предполагал правильно — мягкая, жёлтые включения. Стеатоз. Здесь в районе всегда алкоголь. Диктовал в диктофон, старый, на «Олимпус», ровный голос, как в школе учили: «Рана номер один, колото-резаная, в проекции четвёртого межреберья, края ровные, длина двадцать два миллиметра, края...»

Остановился.

Ровные.

Придвинул лампу. Наклонился почти лбом к абажуру, зелёному.

Оченьровные. Без зазубрин, без «хвостика» — того срыва, когда клинок вытаскивают под углом. Кто бьёт в живого, оставляет хвостик. Рука дёргается от отдачи, от того, что человек дёргается. Всегда. Или почти всегда.

Кроме когда бьющий точно знает, что делает.

Отпил остывший чай. Жасмин почти не чувствовался — призрак запаха.

Морфология раневого канала — слово из учебника, потому что из учебника это. Но двадцать семь лет и несколько тысяч тел превращают учебник в каталог. Личный. Ящики с карточками — открываешь нужный, достаёшь. Этот ровный край лежал в ящике: «Медицинское образование. Хирург. Мясник. Или...»

Дамер.

Хмыкнул про себя — вслух разговаривать было уже за гранью; хотя, ладно, иногда разговаривал, но это другое. Джеффри Дамер, Милуокский, семнадцать жертв. Его раны тоже были аккуратными. Дамер медицины не изучал, но процесс любил. С тщанием. Почти — слово это Артём не любил, но оно точное — почти с профессионализмом.

В Саратове, лет десять назад, доклад делал — раневая баллистика. Упомянул Дамера. Потом в курилке коллега из Воронежа, толстый, красный, пахущий дешёвыми сигаретами, спросил: «Ты восхищаешься им?» Нет. Анализировал. Но объяснять было бесполезно — люди слышат «маньяк» и дальше уже ничего не слышат.

*...wondering in the night, what were the chances...*

Вторая рана.

Таже картина. Вход ровный, канал чистый, и — Артём нахмурился — интервал. Между первой и второй: восемь сантиметров. Между второй и третьей — восемь. Измерил трижды. Линейкой, потом штангенциркулем. Восемь и восемь. Не приблизительно. Точно.

Это было неправильно.

Не странно — странно это когда свет гаснет. Странно это проводка, мерцание. Неправильно — это другое. Человек с ножом не выдерживает расстояние. Даже специалист, даже мясник со стажем. Никто не бьёт по линейке. Только тот, кто точность не выбирает, а живёт в ней. Рефлекс. Привычка.

Мышечная память.

Отпрямился. Потёр переносицу — под очками там кожа красная. Кружку поставил на стол, промахнулся; чай брызнул на протокол, жасминовое пятно расползлось по строчке про причину смерти. Не заметил.

Потому что вспомнил.

Методичку. Свою. Писал её три года — три, боже мой, три года — и так и не опубликовал. Москвич-рецензент завернул: слишком подробно, даёте инструкцию, а не анализ. В четвёртой главе — «Оптимальная геометрия секционного доступа» — описывал идеальный разрез. Ровный край. Перпендикулярный вход. И — помнил отчётливо, как помнят запах первой сигареты — оптимальное расстояние между контрольными точками.

Восемь сантиметров.

Черновик лежал на его компьютере. В папке «Методичка», на столе, без пароля. Кому нужны файлы районного судмедэксперта? Мишка — Михаил Андреевич, двадцать восемь, ассистент — сидел за компьютером каждый день. Читал. Спрашивал. Интересовался.

Мишка ушёл в двадцать третьем. Весной.

Куда ушёл — говорил, точно говорил. Краснодар? Казань? Что-то на «К». Может, и не на «К». Чёрт, не помнит.

Открыл журнал — толстый, прошнурованный. Полистал назад. Пальцы мокрые в перчатке, которую забыл с левой снять, оставляли пятна. Номер 318, двадцать третий: мужчина, пятидесяти, лесополоса, края ровные, нападавший предположительно подготовлен медицински. Номер 412, двадцать четвёртый: женщина, тридцать четыре, лесопарк. Ровные края снова. Номер 87, двадцать пятый: мужчина, шестьдесят два, пустырь за гаражами.

Четыре. За три года четыре с одинаковым почерком. С его восьмью сантиметрами, с его перпендикулярным входом. Он вскрывал каждое. И аккуратно записывал в протокол: ровные края, анатомически грамотно.

Ни один раз — ни разу, проклятье — не сложил их вместе.

Синатра допел. Секунда молчания, и начало снова. На повторе. Артём всегда повтор ставил.

*Strangers in the night, exchanging glances...*

Стоит над пятым телом и не думает о том — нет, пытается не думать — о том, что его руки, его методичка, его восемь сантиметров...

Бред. Мишка. Это Мишка прочитал, Мишка уехал неизвестно куда, Мишка...

А если не Мишка?

Посмотрел на руки. Левая в перчатке, в чужой крови. Правая голая, бледная, мозоль на указательном от скальпеля. Руки, которые помнят. Двадцать семь лет одно движение — плавное, непрерывное, без отрыва.

Попытался вспомнить вчера. Понедельник. Дома был или тут? Что ел? Чай пил?

Не помнит.

Нормально. В пятьдесят три забыть, что ел вчера — это нормально. Все забывают.

В коридоре скрипнуло.

Замер. Скальпель занесён, как на паузе.

Тишина.

Морг ночью — особая. Не отсутствие звука, а его отрицание. Здание молчит намеренно.

Шаг. Ещё. Подошва резиновая по плитке. К секционному. В час ночи.

Ложеный скальпель. Подошёл к двери. Закрыта, не заперта — замков нет во внутренних дверях морга. От кого запирать?

Шаги остановились.

Тень в щели — узкая, неподвижная, чуть влево. Кто-то стоит. Молчит.

*...two lonely people, we were two lonely people...*

Ручка. Дёрнулась вниз.

Не пошевелился. Смотрит, как ручка — старая, алюминиевая, царапина глубокая — медленно опускается.

И вот что было по-настоящему неправильно — неправильнее ровных краёв, неправильнее восьми сантиметров, неправильнее четырёх тел и пропавшего Мишки, которого никто не ищет:

Страха не было.

Никакого.

Стоит перед дверью, которая откроется, час ночи, пустой морг, рядом пятое тело, убитое по его методичке, — и только любопытство. Ровное, спокойное, профессиональное. Как перед очередным разрезом.

Дверь открылась.