Шарф на зеркале

На Витебщине осенью туман приходит с полей раньше темноты. Лен уже вылежался, серый, мокрый, лег рядами до горизонта — и вот из этих рядов, из низин у речки, к вечеру начинает подниматься белое. Медленно. Сплошняком. К девяти дорога от Глубокого на деревни исчезает совсем: едешь как в молоке, фары упираются в стену и гаснут в ней.

Аля отработала вторую смену на льнокомбинате. Руки в мелких порезах от костры, пахнет от нее пылью и машинным маслом — привычно, по-родному. Ей девятнадцать. Дома, в Ушачах, ждет мать с драниками и телевизором.

Автобус не пришел.

Последний рейс просто не появился из тумана. Она постояла на остановке минут пятнадцать. Или двадцать — кто их считал, эти минуты, когда зябко и пусто и фонарь над головой гудит, как оса в банке.

Потом из молока вынырнули фары.

Служебный газик, зеленый, с гербом райпо на дверце. Стекло опустилось, из салона пахнуло теплом и бензином, и приветливый мужик лет сорока улыбнулся:

— Замерзла, красавица? Тебе куда? На Ушачи? По пути. Садись, чего мокнуть.

Обычный. Пиджак, кепка, спокойные руки на руле. Свой в доску. Аля и села — а кто бы не сел.

В салоне играло радио. Шевчук пел негромко, тягуче, будто про эту самую дорогу:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами…»

— Хорошая песня, — сказал водитель и прибавил звук. — Люблю осень. Тихо. Никто не мешает.

Ехали молча. Туман тек по стеклу. Аля смотрела вперед — и не сразу, а как-то боком заметила: на зеркале заднего вида болтается женский шарф. Тонкий, шелковый, в цветочек. Совсем не мужской.

— Жены? — спросила она просто так.

Руки на руле чуть дрогнули.

— Забыла одна, — сказал он и улыбнулся зеркалу. — Пассажирка. Их у меня много ездит.

Машина свернула. Аля знала эту дорогу с детства — и точно знала, что на Ушачи не сворачивают. Тут уходит грунтовка в поля, к старым сушилкам, где летом никого, а осенью и подавно.

— Нам же прямо, — сказала она. Голос вышел тонкий.

— Срежем, — ласково ответил водитель. — Так быстрее. Ты не бойся. Я тут каждую канаву знаю.

Бардачок был приоткрыт. И оттуда, когда газик тряхнуло, выскользнула картонная папка. Развязалась. На колени Але лег тетрадный лист, исписанный ровным почерком. Она прочла верхнюю строчку раньше, чем успела подумать, что читать не надо: «В редакцию районной газеты. Милиция ищет не там. Я снова напомню о себе этой осенью, а виноватого возьмут другого…»

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Любопытная, — сказал водитель уже без улыбки. Радио все пело про плачущее небо. Он потянулся правой рукой к зеркалу — к шарфу. Снял его. Намотал на кулак. Машина катилась в туман, к черным силуэтам сушилок, и замедлялась.

— Мы уже почти приехали, — сказал он. — Осень. Тихо. Никто не помешает.

Аля рванула ручку двери на ходу. Дверь поддалась. В лицо ударил холодный, мокрый, пахнущий льном воздух — и она вывалилась в белое, покатилась по обочине, вскочила и, не разбирая дороги, кинулась в поле. За спиной скрипнули тормоза. Хлопнула дверь. И в тумане, размеренно, без спешки, зашуршали по стерне тяжелые шаги.

Он не бежал. Он знал, что бежать некуда — вокруг на километры только лен да туман.