Сколько еще, кукушка

Запах выдает профессию раньше визитки. Формалин, дубитель, мышьяковое мыло. Люди у меня в мастерской морщатся и жмутся к порогу. Я привык.

Егор Тимофеевич. Таксидермист. Двадцать два года.

Живу и работаю в Голицыне — от Москвы по Минке час с хвостиком, потом направо, мимо конезавода, к кирпичному сараю, который я выкупил у совхоза за бутылку и честное слово. Осенью тут пахнет прелой листвой, конским потом с денников и дымком — дачники жгут ботву на шести сотках. За посадкой глухо стучат электрички, будто кто-то огромный ворочается во сне. Хороший стук. Рабочий. Под него ловко идет скальпель.

Лиса, куница, кабанья голова над камином у нового русского из Барвихи. Стеклянные глаза лежат в коробочках по калибрам, как патроны. Главное в моем деле — снять шкуру, не порвав мездру. Аккуратно. Терпеливо. Дилетант рвет и матерится; мастер работает, как будто гладит.

Сосед у меня был — Слава. С конезавода, зоотехник. Очки в тонкой оправе, свитер под горло, тихий такой, что здоровается — а голоса не слышно. Лошадей любил, детей чужих сторонился, женщин, говорят, тоже. Гараж держал в кооперативе «Ждановец», с погребом — картошку, мол, хранить. Кто в Подмосковье не хранит картошку.

Мы с ним ладили. Он мне навоз для огорода, я ему — по мелочи. А той осенью попросил ножи. «Егор Тимофеич, у тебя ж хорошая сталь. Тушу телячью разделать надо, для собак». Я дал три. Хорошая златоустовская сталь, тонкое лезвие, я такими мездру снимаю. Вернул он два. Третий — «затерялся, найду».

Тем летом по нашим лесам пропадали мальчишки.

Сначала один — из пионерлагеря «Огонек», что за рекой; ушел на велосипеде за грибами и не вернулся. Потом двое из Часцов, тоже на великах. Милиция прочесывала посадки, водолазы ныряли в пруд у Дубков. По радио в мастерской у меня как раз крутили Цоя, и я до сих пор не могу это слушать:

«Песен еще ненаписанных, сколько? Скажи, кукушка, пропой. В городе мне жить или на выселках, камнем лежать или гореть звездой?»

Я тогда подумал: сколько же вас, пацанов, лежит по этим посадкам. И выключил радио.

В октябре у Славы полетела проводка в погребе. Он попросил помочь протянуть кабель — я в электрике смыслю. Спустились. Погреб глубокий, обшит доской, чисто, сухо. Пахло не картошкой. Пахло моей мастерской — формалином и чем-то сладким сверху, чем перебивают запах, когда мясо тронуто.

На полке, за банками, стояла коробка из-под болгарских сапог. Я — по привычке, руки сами — сдвинул. Внутри лежали часы. Детские, на резиновом ремешке. Велосипедный звонок, погнутый. Пионерский значок. И ножны — мои. С тем самым ножом, что «затерялся». Лезвие чистое, но у самой рукояти, где мездра забивается, — темная кромка. Я эту кромку узнаю из тысячи. Так забивается не телячья кровь.

За спиной щелкнул выключатель. Стало темно.

«Ты аккуратный, Егор Тимофеич, — сказал Слава сверху, ровно, будто про погоду. — Я всегда говорил. Мы с тобой одной работой живем. Ты — со зверьем. Я — где почище».

Люк над лестницей начал опускаться. Медленно. Полоска света с улицы становилась все тоньше.

Не помню, как я взлетел по этой лестнице. Помню плечо в доску, звон засова, его руку — тонкую, сильную, зоотехническую руку, которая столько лет держала лошадей за храп, — и как эта рука схватила меня за куртку у самого выхода. Я рванул. Ткань треснула. Я выкатился в гаражный проезд, под тусклый фонарь, и бежал по «Ждановцу» мимо железных ворот, а сзади он не кричал. Он шел. Спокойно шел. Тихий человек в очках.

Милиции я рассказал. Приехали, вскрыли погреб. Славу взяли через неделю — на конезаводе, у денника, он чистил каурой копыто и не сопротивлялся.

Потом был суд. Про него писали, что он — последний, кому у нас в стране исполнили высшую меру. Тихий зоотехник в очках, который так любил лошадей.

А я с тех пор радио в мастерской не включаю. Работаю в тишине. И знаете, что хуже всего? Что он был прав. Мы правда одной работой жили. Я до сих пор снимаю шкуру, не рвя мездру, — аккуратно, как будто глажу.

Просто теперь я думаю, у кого он этому научился. И почему у меня выходит так же хорошо.