Суд за стихи: как СССР дал Бродскому лучшую рекламу и вырастил нобелевского лауреата

Есть такой парадокс советской истории: власть, которая больше всего боялась слова, сделала слову лучшую рекламу. Случай Бродского — идеальный тому пример. Если бы в 1964 году судья Савельева не спросила двадцатитрёхлетнего парня «Кто вам разрешил называть себя поэтом?», мы бы сейчас говорили о нём совсем иначе. Или вообще бы не говорили.

Сегодня ему было бы восемьдесят шесть.

Иосиф Александрович Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде. Отец — морской офицер и фотограф, мать — переводчик. Детство прошло через блокаду, эвакуацию, послевоенный советский быт с его специфическим ароматом коммунальных кухонь и обязательных очередей. В пятнадцать лет он бросил школу. Не потому что дурак — потому что скучно; потому что работать интересней, чем слушать про советскую историю в восьмой раз. Трудился на заводе, в морге, в геологических экспедициях. Учил польский, английский. Читал. Много читал — вот это, пожалуй, главное из всего.

Первые стихи — в восемнадцать. Ахматова, которой показали тексты молодого рыжего, сказала что-то вроде: «Какую биографию делают этому рыжему». Как будто предвидела.

И ведь предвидела — потому что биография действительно случилась. Грандиозная, жестокая и совершенно нелепая с точки зрения здравого смысла.

В феврале 1964 года Бродского арестовали. Обвинение — тунеядство. Официально: гражданин не работает на государство, стихи за работу не считаются, следовательно, паразит. Суд был показательным в нехорошем смысле: судья Савельева, судя по сохранившимся записям Фриды Вигдоровой, всерьёз уточняла, «где получено образование, чтобы называться поэтом». Диалог, вошедший в историю примерно так: «Кто причислил вас к поэтам?» — «Я думаю, это от Бога». Советская власть с Богом в вопросах поэзии не согласилась и отправила Бродского на полтора года в Архангельскую область — на принудительные работы.

Просили пять лет. Дали полтора. Но дело совсем не в сроке.

Записи Вигдоровой разошлись по самиздату, потом — за рубеж. Приговор поэту, у которого нет «корочки поэта», стал международным резонансом ещё до того, как это слово вошло в обиход. Пресса в Европе и США писала о советском абсурде с плохо скрытым восторгом перед его масштабами. Ахматова говорила: «Нашему рыжему делают великолепную биографию». Она имела право — знала, что значит быть раздавленной советской машиной и при этом остаться собой.

Ссылка дала Бродскому кое-что неожиданное: время. В Норенской — деревне на четырнадцать дворов — не было ни ленинградских знакомых, ни литературных тусовок, ни обязательства куда-то идти. Он пилил дрова, читал английскую поэзию, переводил Джона Донна, писал сам. «Большая элегия Джону Донну» вышла оттуда — длинная, медитативная, с тягучим внутренним ритмом; стихи человека, которому некуда торопиться и который смотрит в белое арктическое небо без особой паники.

В 1972 году Бродскому предложили выбор: психушка или эмиграция. Выбор, прямо скажем, не из лёгких, хотя и очевидный. Он улетел в Вену, потом в США. Нью-Йорк, Мичиганский университет, затем Маунт-Холиок-колледж. Преподавал, писал — теперь на двух языках, русском и английском. Это редкость; это почти невозможно — быть поэтом на двух языках одновременно. Большинство великих, теряя язык среды, теряли и голос. Бродский не потерял. Или потерял — но нашёл другой, причём не хуже.

Три главные книги. «Остановка в пустыне» — 1970 год, первый сборник, составленный на Западе из вещей, написанных ещё в Союзе. «Часть речи» — 1977 год, уже из эмиграции; сборник, в котором русская классическая традиция переплавлена с английскими влияниями так, что швов почти не видно. Ну и «Урания» — 1987 год, вышла за несколько месяцев до Нобелевской премии. Совпадение? Академия Швеции так не думала.

В октябре 1987 года Бродскому дали Нобелевскую премию по литературе. Сорок семь лет — молодо для нобелиата. В лекции он произнёс вещь, которую стоит помнить без повода: «Если искусство чему-нибудь и учит — и прежде всего художника, — то именно частности человеческого существования». Не обобщениям. Частностям. Деталям. Вот этому запаху снега в Норенской, вот этому мерзкому холодку под рёбрами у ссыльного человека, который смотрит в белое небо и думает о Донне.

Умер он рано. Сердечный приступ, январь 1996 года, Нью-Йорк. Пятьдесят пять лет. Сначала похоронили там же; в 1997 году перевезли в Венецию, которую он любил особой, почти болезненной любовью. Лежит на острове Сан-Микеле — рядом с Дягилевым и Стравинским. Компания, в которой не стыдно.

Его нет тридцать лет. А приговор 1964 года до сих пор читают — и краснеют.