Тень Феджина, или Что осталось от старого Лондона

Говорят, что добро, восторжествовав однажды, торжествует уже навсегда. Так говорят люди, которым повезло родиться при добром очаге и которые по сей день не знают, какого цвета бывает голод. Оливеру Твисту, к его счастью, выпала эта благословенная неосведомленность — почти. Почти, ибо есть вещи, что впитываются в кровь прежде всякого счастья и живут в ней тихо, как уголек под золой.

Минуло двенадцать лет. Оливер сделался молодым джентльменом — стройным, задумчивым, с тем мягким выражением глаз, что свойственно людям, однажды заглянувшим в пропасть и отступившим от ее края. Он изучал право в конторе почтенного мистера Браунлоу, обедал по воскресеньям у камина, и соседи полагали его счастливейшим из смертных. И они не ошибались.

И все же.

В один ноябрьский вечер, когда туман лег на Лондон той желтоватой, удушливой пеленой, в которой тонут и фонари, и совесть, Оливер возвращался пешком через кварталы, куда порядочному человеку соваться не след. Он знал это. Он шел нарочно.

Его вела память.

Улочки здесь не переменились — в отличие от самого Оливера. Те же покосившиеся дома, навалившиеся друг на друга, как пьяные нищие; те же черные провалы окон; та же вонь — смесь гнили, сырости и чего-то неопределимо человеческого, что бывает лишь там, где людей набито больше, чем могут вместить стены. Ребенок в лохмотьях прошмыгнул мимо, бросив на его часовую цепочку взгляд быстрый и голодный — взгляд, который Оливер узнал бы из тысячи. Этим взглядом когда-то смотрел он сам.

Он остановился у одного дома.

Дом как дом. Полусгнившая дверь, ступени, стертые бесчисленными ногами. Здесь когда-то сидел старик — скрюченный, рыжебородый, с вилкой для поджаривания сосисок, которой он помешивал в котелке и в человеческих душах с равным проворством. Феджин. Старого еврея давно повесили — Оливер помнил ту ночь, помнил вой толпы, помнил, как кричал в своей камере безумный старик, цепляясь за прутья. Дом опустел. И все же Оливеру почудилось — да нет, не почудилось, он отчетливо увидел, — что в окне верхнего этажа колыхнулся свет.

Свеча. Чья-то рука ее несла.

— Заблудились, сэр?

Голос раздался за спиной — хриплый, но молодой. Оливер обернулся. Перед ним стоял человек лет тридцати, в приличном, хотя и потертом платье, с лицом смышленым и наглым, и лицо это было Оливеру смутно знакомо.

— Плутишка, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Человек прищурился. А потом расхохотался — коротко, резко, как лают собаки.

— Давненько меня так не величали. Мистер Докинс, с вашего позволения. Джек Докинс, эсквайр. — Он отвесил шутовской поклон. — А вы, стало быть, тот самый Твист. Везунчик. Выбился в люди. Я так и знал, что ты выберешься, — ты всегда был мальчишкой со странностями. Воровать не умел, а жить — выучился.

Оливер смотрел на Ловкого Плута — вот во что превратился мальчик, учивший его вытаскивать платки. Тюрьма. Каторга. Возвращение. Все это читалось на его лице, как надпись на могильном камне.

— Я думал, тебя сослали, — тихо сказал Оливер.

— Ссылали. Я вернулся. — Джек пожал плечами с фатальным безразличием человека, который больше ничего не ждет от жизни и оттого ничего не боится. — Знаешь, Твист, а ведь старый дом-то не пустует. Там, наверху. — Он мотнул головой в сторону светящегося окна. — Детишки. Новые. Всегда находится кто-нибудь, кто подберет голодного щенка и научит его кусаться. Свято место пусто не бывает, так, кажется, говорят твои благодетели?

Что-то дрогнуло у Оливера в груди — не страх, нет. Что-то потяжелее. Будто на плечи ему легла ответственность, о которой он не просил и от которой не мог отказаться.

— Сколько их там?

— А тебе зачем? — Джек впервые взглянул на него серьезно. — Явишься с полисменами? С проповедями? С теплым супом? Эх, Оливер. Их не супом надо спасать. — Он помолчал. — Впрочем, супом тоже. Для начала.

Они стояли друг против друга в желтом тумане — два человека, вышедшие из одной норы и разошедшиеся так далеко, как только могут разойтись дороги. И в эту минуту, под свет чужой свечи в окне проклятого дома, Оливер Твист принял решение.

Он не вернулся домой тем вечером с легким сердцем.

Но он вернулся на следующий — с деньгами, с мистером Браунлоу и с твердым намерением, какое бывает только у тех, кто знает цену одной-единственной протянутой вовремя руке. Ибо он помнил — слишком хорошо помнил, — что и его самого когда-то могли оставить в темноте. А не оставили.

И это, читатель, единственное, что по-настоящему отличает одну человеческую судьбу от другой.