Тот, кто листает меня

В Минске проспект широкий, как взлетная полоса, и такой же безлюдный по ночам. Гранит, ампир, фонари в ряд — красиво и холодно, будто город построили для парада, а не для людей.

Я ненавидел возвращаться домой.

Дом был на Немиге, в новостройке со стеклянным фасадом, где по вечерам горело три окна из ста. Пусто. После развода квартира стала просто коробкой с моими вещами. Я работал допоздна — программистом в конторе на Победителей, — а потом бродил. По набережной Свислочи, по Троицкому предместью, где разноцветные домики отражаются в черной воде, по Верхнему городу с его ратушей.

Бессонница гнала меня дальше обычного.

Так я и нашел ее. Библиотеку.

На Революционной, в старом квартале, есть неприметная дверь рядом с антикварной лавкой. Объявление от руки: «Читальня. Открыто, когда не спится». Я потом искал это объявление днем — не нашел. И антиквар клялся, что никакой читальни за его стеной нет. Но это было позже.

А тогда я толкнул дверь и спустился по каменным ступеням в подвал.

Тепло. Свечи — настоящие, восковые, не электрические подделки. Стеллажи от пола до сводчатого потолка. И запах — не пыли, а чего-то вроде сушеной вишни и старой бумаги.

— Долго же вы шли, — сказала женщина.

Она сидела в кресле с высокой спинкой. Не старая, но и не молодая — из тех лиц, которым можно дать и тридцать, и пятьдесят, смотря как падает свет. Темное платье. Волосы забраны. Глаза — не помню цвета, хотя смотрел долго. Просто темные.

— Я случайно, — сказал я. — Увидел объявление.

— Никто не заходит сюда случайно. — Она встала. Подошла к стеллажу, не глядя сняла книгу и протянула мне. — Вот. То, что вам нужно.

Я взял. «Записки о бессоннице», без автора. Открыл. Первая строчка: «Он ненавидел возвращаться домой».

По спине пробежал мерзкий холодок под ребрами.

— Что это, — сказал я.

— Ядвига, — ответила она невпопад. — Меня зовут Ядвига. А вы ищете не роман. Вы ищете причину не возвращаться туда, где вас никто не ждет.

Я должен был уйти. Любой нормальный человек ушел бы.

Я остался до рассвета.

*

Я приходил каждую ночь.

Это вошло в кровь, как никотин, как дурная привычка, от которой и вреда не видишь, пока не поздно. Днем — код, планерки, кофе из кофемашины на этаже. А ночью — вниз по ступеням, к свечам, к ней.

Ядвига не читала мне книги. Она читала меня.

— Вы поссорились с матерью, — говорила она, подавая чай в стакане с подстаканником, как в поезде. — Из-за того, что не позвонили на день рождения. Вы не забыли. Вы не хотели слышать, как она снова спросит про Алесю.

Алеся — это бывшая жена. Я не называл ее имени. Ни разу.

— Откуда, — начал я.

— Вы думаете так громко, — сказала Ядвига и улыбнулась. Улыбка у нее была странная — грустная и голодная разом. — Люди думают, что молчат. А сами кричат. Вы кричите громче многих.

Я спросил, кто она. Ведьма? Экстрасенс из тех, что по телевизору?

Она засмеялась — сухо, как страницы шуршат.

— Хранительница. Я храню то, что люди приносят сюда. Мысли, которые некуда деть. Они оседают на книгах, как пыль. Я их читаю. Все, что здесь думали за двести лет. И то, что думаете вы.

*

Я влюбился. Или заболел — не разберу, где граница.

Опасно было то, что при ней я не мог соврать. Ни ей, ни себе. Всю жизнь я жил в футляре из полуправды: «нормально», «устал», «все в порядке». А в этом подвале футляр трескался. Она видела трещины. И — странное дело — не отворачивалась.

Однажды я подумал, глядя на нее: «Хочу тебя поцеловать. И боюсь, потому что ты ненастоящая».

Ядвига замерла. Свеча дрогнула.

— Настоящая, — сказала она тихо. — Пока кто-то думает обо мне — я есть. — Она подошла. Взяла мое лицо в ладони. Руки холодные, как гранит на проспекте зимой. — Но если вы перестанете приходить, если перестанете думать… я снова стану пылью на книгах. Понимаете, что вы для меня?

Я понимал. И это было страшнее любой мистики.

Она поцеловала меня сама. Губы — как первый снег, когда еще не веришь, что он выпал. Я обнял ее, и на секунду показалось, что обнимаю воздух, теплый воздух над свечами. Потом — снова тело. Хрупкое, живое. Я держал ее так, будто она могла осыпаться.

*

Антиквар был последней каплей.

Я зашел к нему днем — купить что-нибудь, повод завязать разговор. Спросил про читальню за стеной.

— Нет там ничего, — сказал он, старик с трясущимися руками. — Подвал завалило еще в войну. Была библиотека какая-то, панночка держала. Ядвига, вроде. Сгорела вместе с книгами в сорок четвертом. Люди говорят, по ночам свет видят. Врут, конечно.

Я вышел на Революционную. Солнце. Голуби. Обычный день.

Вечером я все равно спустился по ступеням.

Она ждала. Знала уже — прочла во мне еще на пороге. Все прочла: и слова старика, и мой страх, и то, что я все-таки пришел.

— Ну вот вы и знаете, — сказала Ядвига.

— Мне все равно, — сказал я. И это была правда. Она проверила — заглянула. И увидела, что правда.

— Не все равно, — мягко возразила она. — Просто пока не все равно. А потом вы состаритесь. А я — нет. Вы приведете сюда женщину, живую, теплую. И перестанете думать обо мне. И я исчезну. Это заложено. Как в романе — последняя страница.

— А если я буду думать о тебе всегда?

Она посмотрела на меня долго. Впервые я не понял, что у нее в глазах — потому что читать умела она, не я.

— Тогда ты сам станешь такой же, как я, — сказала Ядвига. — Пылью на книгах. Хочешь?

Свечи горят. За стеной, которой нет, шумит ночной Минск. Она ждет ответа, и я знаю: врать бесполезно, она уже слышит, что я решил.

Вопрос только — успею ли я сказать это вслух. Или она произнесет первой.