Трава не гнётся

Машина встала за двенадцать километров до Усть-Канья. Не мотор сдох — это было бы логичнее. Встала вот так, тихо, без дергания и последних вздохов, как человек, который просто решил: всё, хватит, дальше не пойду. Стартер крутанулся один раз. Замолк.

Андрей держал ключ в зажигании ещё секунд пять. По привычке. По глупости, наверное. Потом вылез.

Жара. Хотя какая жара — градусов двадцать пять, может быть чуть больше, не суть. Но воздух стоял. Не двигался вообще. Как вода в ведре. Андрей вытер лоб и огляделся.

Трава.

Везде трава. Не та, что на степях, которую видел раньше — нет, эта была другая. Жёсткая. Тёмно-зелёная. В человеческий пояс. И стояла она так ровно, что казалось, каждый стебель воткнули кто-то руками, вручную, один за другим, с какой-то маниакальной аккуратностью.

Он её узнал.

На кафедре эпизоотологии показывали слайды. Cannabis ruderalis, чуйская долина, дикорос. На слайдах выглядела более… что ли… симпатичнее? Здесь же выглядела как строй. Военный. Или как заросли на кладбище, не знаю.

Андрей пошёл пешком.

Сеть пропала ещё у поворота на Онгудай — это он знал заранее. До деревни связи не будет. Да и знал он заранее, зачем его сюда отправили: три коровы, две лошади, один козёл. За неделю все. Анализы вернулись в четверг. Bacillus anthracis. Сибирская язва. (Как обычно.)

Его шеф — Раиса Тимуровна, женщина с голосом прокурора и привычкой звонить в шесть утра — она сказала: «Поезжай. Осмотри. Составь акт. Скотомогильник там старый, с семидесятых годов. Может быть, размыло».

Может быть. Может, может — часто говорят эти слова, когда ничего не уверены.

Андрей шёл и смотрел на траву. Она не качалась. Вообще. Ветра нет — ладно, это понятно; но даже от его шагов, от того, что рядом идёт живой человек — восемьдесят три кило мяса и костей — ни один стебель не шевельнулся. Протянул руку, тронул ближайший. Стебель был тёплый. Не от солнца, нет. Как будто внутри что-то… двигалось? Пульсировало? Нет, глупости. Растение не пульсирует.

(Растение не пульсирует.)

До Усть-Канья добрался к пяти. Деревня была… ну, пятнадцать домов? Может, двадцать. Считать не хотелось. Половина с заколоченными окнами. Из трубы крайнего дома шёл дым — сизый, тяжёлый, со сладковатым, почти приторным запахом.

Он знал этот запах.

Каждый, кто ездил в экспедицию по Алтаю, знал. Чуйская. Местные жгли её испокон — якобы от мух, от комаров, от дурного глаза. (От дурного глаза, слышите ли.)

Дверь открыла женщина. Лет шестьдесят? Или сорок? Или семьдесят — Андрей не мог сказать. Лицо тёмное, обветренное. Но главное были глаза. Не цвет, не форма — они не моргали. Смотрела на него, наверное, секунд десять, не моргая ни разу, и Андрей поймал себя на том, что считает. Считает секунды.

— Ветеринарная служба, — сказал он. — Из Горно-Алтайска. По поводу падежа скота.

Кивнула. Медленно, как будто голова была из камня.

— Знаю. Заходи.

Внутри пахло тем же — сладковатый, липкий дым, который, казалось, не уходил через окна, а просто стоял в комнате, как стояла трава снаружи. Андрей сел на табуретку.

— Меня зовут Зинаида, — сказала женщина, тихо, один раз.

Он не переспросил. Что-то в её голосе мешало это делать.

— Скотомогильник где?

— За оврагом.

— Где трава, — сказал Андрей.

— Там везде трава.

Она посмотрела на него. Опять не моргнула.

— Нет. Не везде. Настоящая трава — только там.

Андрей не понял, что за «настоящая», но записал в блокнот: «скотомогильник — за оврагом, ориентир: густая растительность». Потом спросил про скот. Зинаида рассказала коротко — коровы легли в понедельник, все три, одна за другой, как по команде. Не мычали. Не дёргались. Просто легли. Через час перестали дышать. Лошади во вторник. Козёл в среду.

— Каждый день по одному виду? — спросил Андрей.

— Да.

— А в четверг?

Молчание. Длинное.

— В четверг собаки ушли.

Он записал.

— В каком смысле — ушли?

— Ушли. Все. Дворовые, цепные — сорвались и ушли. Ни одной в деревне. Кошки ушли. Птицы ушли. Стало тихо.

Андрей прислушался. Действительно — ни звука. Ни лая, ни кудахтанья, ни воробьиной возни под крышей. Деревня была как пустой дом. Как гробница.

— Зинаида. Сколько людей в деревне?

— Одиннадцать.

— И все здоровы?

Пауза. Ненормально длинная. Секунд восемь, Андрей снова считал.

— Здоровы.

Он пошёл к скотомогильнику перед закатом. Не надо было идти — логичнее было с утра, со свежей головой, в нормальном свете. Но что-то тянуло его туда. Не любопытство, нет — любопытство совсем другое, оно щекочет, оно лёгкое. Это было… тяжёлое. Как крюк, который зацепили где-то под рёбрами и медленно, медленно тащат вперёд.

Овраг оказался неглубоким. Метра три. За ним начиналось поле.

Трава.

Но другая. Зинаида была права, конечно. Та, вдоль дороги — просто трава. Высокая, странная, неподвижная — но трава. А здесь… здесь она была выше человека. Андрей метр восемьдесят два, он стоял на краю оврага и смотрел на стену. Стену из стеблей, каждый толщиной в палец, уходящих вверх, смыкающихся где-то над головой в сплошной зелёный свод. Свет туда не пробивался. Между стеблями была темнота. Не сумерки вечерние, нет — настоящая, густая, как в подземелье.

Фонарь достал из кармана. Посветил.

Луч упёрся в стебли и дальше не пошёл. Они стояли так плотно — между ними ладонь не пройдёт.

Но тропинка была. Узкая, вытоптанная — кто-то здесь ходил. И часто. Тропинка уходила в зелень и исчезала.

Записал в блокнот: «скотомогильник не осмотрен, необходим повторный выезд с бригадой». Спрятал блокнот. Повернулся.

И вот трава зашуршала.

Не от ветра — ветра нет, как и раньше. Шуршание шло изнутри поля, из глубины, и двигалось. Что-то идёт по тропинке. К нему. Не быстро. Мерно. Шаг — шуршание — шаг — шуршание.

Стоял Андрей.

Хотел бежать, но ноги не двигались. Хотел крикнуть — в горле что-то застряло. Стоял, смотрел на тропинку, на тёмный проём в стене, ждал.

Шуршание прекратилось.

Тишина.

Потом из травы вышла корова. Обычная бурая, с белым пятном на морде. Стояла. Смотрела мутными глазами — неживыми глазами. Он видел такие раньше, на практике, в институте. Три дня после смерти — вот как выглядят.

Корова не дышала. Бока неподвижны. Из ноздрей пара не идёт. Она просто стояла, и Андрей увидел — посветил фонарём и увидел — из её кожи, из-под самой кожи, проросла трава. Тёмные стебли выходили из-за ушей, из-под хвоста, между рёбрами. Тонкие и жёсткие, как проволока.

Рот открыла.

Звука не было. Но Андрей почувствовал — не услышал, а почувствовал кожей, костями, зубами — низкую вибрацию, от которой в висках заныло и затошнило.

Бежал.

До деревни как добежал — не помнил. Влетел в дом, захлопнул дверь, упал на пол. Сердце билось так, что рёбра, казалось, сейчас хрустнут.

Зинаида стояла у печки. Смотрела. Не моргала.

— Видел?

— Что… что это?

— Земля берёт своё.

— Это корова. Мёртвая. Она стоит. Из неё трава…

— Не только корова, — сказала Зинаида. — Лошади тоже ходят. И козёл. Скоро и остальные встанут.

— Какие остальные?

— Которые в земле. С семидесятых. Их там много — коров, лошадей, овец. Весной вода поднялась, дошла до могильника. Трава проросла. И они встали.

Андрей сидел на полу. Холод поднимался по спине — не мурашки, не озноб, а что-то плотное, будто ледяной прут засовывают вдоль позвоночника.

— Почему вы не уехали?

Зинаида улыбнулась. Самая страшная улыбка, которую он видел в жизни. Не злая. Не безумная. Пустая.

— А ты думаешь, мы можем?

Она медленно подняла руку. Закатала рукав. В свете керосиновой лампы Андрей увидел: из кожи на предплечье, из-под самой кожи, пробивался тонкий зелёный стебель. Миллиметра три. Не больше. Как росток. Как маленький зелёный волос.

— Одиннадцать человек, — сказала Зинаида. — У всех. Неделю уже. Растёт.

Он посмотрел на свою руку. На тыльную сторону ладони, которой он час назад тронул стебель у дороги. Там, где коснулся тёплого — не от солнца — растения.

Маленькая тёмная точка.

Как родинка.

Или не совсем как родинка.

Зинаида поставила перед ним кружку с чаем. Чай пах сладковатым дымом.

— Пей, — сказала она. — Это не больно. Просто растёт. А потом перестаёшь бояться. Перестаёшь хотеть уехать. Перестаёшь моргать.

За окном, в полной темноте, трава стояла неподвижно — в полный человеческий рост.

И откуда-то из-за оврага, из глубины поля, шёл звук — низкий, на границе слышимости. Не мычание. Не шёпот.

Вибрация.

Андрей поднёс кружку к губам.