Лента контента

Машина встала за двенадцать километров до Усть-Канья. Не мотор сдох — это было бы логичнее. Встала вот так, тихо, без дергания и последних вздохов, как человек, который просто решил: всё, хватит, дальше не пойду. Стартер крутанулся один раз. Замолк.

Андрей держал ключ в зажигании ещё секунд пять. По привычке. По глупости, наверное. Потом вылез.

Жара. Хотя какая жара — градусов двадцать пять, может быть чуть больше, не суть. Но воздух стоял. Не двигался вообще. Как вода в ведре. Андрей вытер лоб и огляделся.

Трава.

Везде трава. Не та, что на степях, которую видел раньше — нет, эта была другая. Жёсткая. Тёмно-зелёная. В человеческий пояс. И стояла она так ровно, что казалось, каждый стебель воткнули кто-то руками, вручную, один за другим, с какой-то маниакальной аккуратностью.

Он её узнал.

На кафедре эпизоотологии показывали слайды. Cannabis ruderalis, чуйская долина, дикорос. На слайдах выглядела более… что ли… симпатичнее? Здесь же выглядела как строй. Военный. Или как заросли на кладбище, не знаю.

Андрей пошёл пешком.

Сеть пропала ещё у поворота на Онгудай — это он знал заранее. До деревни связи не будет. Да и знал он заранее, зачем его сюда отправили: три коровы, две лошади, один козёл. За неделю все. Анализы вернулись в четверг. Bacillus anthracis. Сибирская язва. (Как обычно.)

Его шеф — Раиса Тимуровна, женщина с голосом прокурора и привычкой звонить в шесть утра — она сказала: «Поезжай. Осмотри. Составь акт. Скотомогильник там старый, с семидесятых годов. Может быть, размыло».

Может быть. Может, может — часто говорят эти слова, когда ничего не уверены.

Андрей шёл и смотрел на траву. Она не качалась. Вообще. Ветра нет — ладно, это понятно; но даже от его шагов, от того, что рядом идёт живой человек — восемьдесят три кило мяса и костей — ни один стебель не шевельнулся. Протянул руку, тронул ближайший. Стебель был тёплый. Не от солнца, нет. Как будто внутри что-то… двигалось? Пульсировало? Нет, глупости. Растение не пульсирует.

(Растение не пульсирует.)

До Усть-Канья добрался к пяти. Деревня была… ну, пятнадцать домов? Может, двадцать. Считать не хотелось. Половина с заколоченными окнами. Из трубы крайнего дома шёл дым — сизый, тяжёлый, со сладковатым, почти приторным запахом.

Он знал этот запах.

Каждый, кто ездил в экспедицию по Алтаю, знал. Чуйская. Местные жгли её испокон — якобы от мух, от комаров, от дурного глаза. (От дурного глаза, слышите ли.)

Дверь открыла женщина. Лет шестьдесят? Или сорок? Или семьдесят — Андрей не мог сказать. Лицо тёмное, обветренное. Но главное были глаза. Не цвет, не форма — они не моргали. Смотрела на него, наверное, секунд десять, не моргая ни разу, и Андрей поймал себя на том, что считает. Считает секунды.

— Ветеринарная служба, — сказал он. — Из Горно-Алтайска. По поводу падежа скота.

Кивнула. Медленно, как будто голова была из камня.

— Знаю. Заходи.

Внутри пахло тем же — сладковатый, липкий дым, который, казалось, не уходил через окна, а просто стоял в комнате, как стояла трава снаружи. Андрей сел на табуретку.

— Меня зовут Зинаида, — сказала женщина, тихо, один раз.

Он не переспросил. Что-то в её голосе мешало это делать.

— Скотомогильник где?

— За оврагом.

— Где трава, — сказал Андрей.

— Там везде трава.

Она посмотрела на него. Опять не моргнула.

— Нет. Не везде. Настоящая трава — только там.

Андрей не понял, что за «настоящая», но записал в блокнот: «скотомогильник — за оврагом, ориентир: густая растительность». Потом спросил про скот. Зинаида рассказала коротко — коровы легли в понедельник, все три, одна за другой, как по команде. Не мычали. Не дёргались. Просто легли. Через час перестали дышать. Лошади во вторник. Козёл в среду.

— Каждый день по одному виду? — спросил Андрей.

— Да.

— А в четверг?

Молчание. Длинное.

— В четверг собаки ушли.

Он записал.

— В каком смысле — ушли?

— Ушли. Все. Дворовые, цепные — сорвались и ушли. Ни одной в деревне. Кошки ушли. Птицы ушли. Стало тихо.

Андрей прислушался. Действительно — ни звука. Ни лая, ни кудахтанья, ни воробьиной возни под крышей. Деревня была как пустой дом. Как гробница.

— Зинаида. Сколько людей в деревне?

— Одиннадцать.

— И все здоровы?

Пауза. Ненормально длинная. Секунд восемь, Андрей снова считал.

— Здоровы.

Он пошёл к скотомогильнику перед закатом. Не надо было идти — логичнее было с утра, со свежей головой, в нормальном свете. Но что-то тянуло его туда. Не любопытство, нет — любопытство совсем другое, оно щекочет, оно лёгкое. Это было… тяжёлое. Как крюк, который зацепили где-то под рёбрами и медленно, медленно тащат вперёд.

Овраг оказался неглубоким. Метра три. За ним начиналось поле.

Трава.

Но другая. Зинаида была права, конечно. Та, вдоль дороги — просто трава. Высокая, странная, неподвижная — но трава. А здесь… здесь она была выше человека. Андрей метр восемьдесят два, он стоял на краю оврага и смотрел на стену. Стену из стеблей, каждый толщиной в палец, уходящих вверх, смыкающихся где-то над головой в сплошной зелёный свод. Свет туда не пробивался. Между стеблями была темнота. Не сумерки вечерние, нет — настоящая, густая, как в подземелье.

Фонарь достал из кармана. Посветил.

Луч упёрся в стебли и дальше не пошёл. Они стояли так плотно — между ними ладонь не пройдёт.

Но тропинка была. Узкая, вытоптанная — кто-то здесь ходил. И часто. Тропинка уходила в зелень и исчезала.

Записал в блокнот: «скотомогильник не осмотрен, необходим повторный выезд с бригадой». Спрятал блокнот. Повернулся.

И вот трава зашуршала.

Не от ветра — ветра нет, как и раньше. Шуршание шло изнутри поля, из глубины, и двигалось. Что-то идёт по тропинке. К нему. Не быстро. Мерно. Шаг — шуршание — шаг — шуршание.

Стоял Андрей.

Хотел бежать, но ноги не двигались. Хотел крикнуть — в горле что-то застряло. Стоял, смотрел на тропинку, на тёмный проём в стене, ждал.

Шуршание прекратилось.

Тишина.

Потом из травы вышла корова. Обычная бурая, с белым пятном на морде. Стояла. Смотрела мутными глазами — неживыми глазами. Он видел такие раньше, на практике, в институте. Три дня после смерти — вот как выглядят.

Корова не дышала. Бока неподвижны. Из ноздрей пара не идёт. Она просто стояла, и Андрей увидел — посветил фонарём и увидел — из её кожи, из-под самой кожи, проросла трава. Тёмные стебли выходили из-за ушей, из-под хвоста, между рёбрами. Тонкие и жёсткие, как проволока.

Рот открыла.

Звука не было. Но Андрей почувствовал — не услышал, а почувствовал кожей, костями, зубами — низкую вибрацию, от которой в висках заныло и затошнило.

Бежал.

До деревни как добежал — не помнил. Влетел в дом, захлопнул дверь, упал на пол. Сердце билось так, что рёбра, казалось, сейчас хрустнут.

Зинаида стояла у печки. Смотрела. Не моргала.

— Видел?

— Что… что это?

— Земля берёт своё.

— Это корова. Мёртвая. Она стоит. Из неё трава…

— Не только корова, — сказала Зинаида. — Лошади тоже ходят. И козёл. Скоро и остальные встанут.

— Какие остальные?

— Которые в земле. С семидесятых. Их там много — коров, лошадей, овец. Весной вода поднялась, дошла до могильника. Трава проросла. И они встали.

Андрей сидел на полу. Холод поднимался по спине — не мурашки, не озноб, а что-то плотное, будто ледяной прут засовывают вдоль позвоночника.

— Почему вы не уехали?

Зинаида улыбнулась. Самая страшная улыбка, которую он видел в жизни. Не злая. Не безумная. Пустая.

— А ты думаешь, мы можем?

Она медленно подняла руку. Закатала рукав. В свете керосиновой лампы Андрей увидел: из кожи на предплечье, из-под самой кожи, пробивался тонкий зелёный стебель. Миллиметра три. Не больше. Как росток. Как маленький зелёный волос.

— Одиннадцать человек, — сказала Зинаида. — У всех. Неделю уже. Растёт.

Он посмотрел на свою руку. На тыльную сторону ладони, которой он час назад тронул стебель у дороги. Там, где коснулся тёплого — не от солнца — растения.

Маленькая тёмная точка.

Как родинка.

Или не совсем как родинка.

Зинаида поставила перед ним кружку с чаем. Чай пах сладковатым дымом.

— Пей, — сказала она. — Это не больно. Просто растёт. А потом перестаёшь бояться. Перестаёшь хотеть уехать. Перестаёшь моргать.

За окном, в полной темноте, трава стояла неподвижно — в полный человеческий рост.

И откуда-то из-за оврага, из глубины поля, шёл звук — низкий, на границе слышимости. Не мычание. Не шёпот.

Вибрация.

Андрей поднёс кружку к губам.

Костя приехал в Талицу двадцать третьего февраля. Просто совпал день. Он не из тех, кто отмечает.

Дед умер в ноябре. Без шума. Как все у них — без истерик, без предсмертных писем, без скорой помощи, которая всё равно не подоспела бы. Лёг себе — и не встал. Через три дня Зинаида Матвеевна его нашла. Поводом послужила печь: дымка не шла.

Нужно было что-то с домом делать. Продать. Или просто... ну, забить. Но Костя не мог. Дед его в детстве воспитывал — пока мать в городе работала. Талица. Пять-двенадцать лет. Семь зим, семь лет. Это больше, чем кажется в пятилетнем возрасте.

На лесовозе добирался. Водитель — молчаливый, бородища — высадил его у поворота и сказал просто:

— Два километра. Не потеряешься.

Не потерялся.

Талица — громко сказано для того, что предстало взору. Одиннадцать изб. Людьми жилых — Костя по дыму из труб насчитал три штуки. Одна из них — у Зинаиды Матвеевны. Она стояла у ворот. Будто знала. Впрочем, в деревне на одиннадцать дворов секреты не держатся.

— На долго приехал?

Так, вместо привета.

— Дня два. Посмотрю. Вещи переберу.

Кивнула. И добавила:

— В задней комнате окна не открывай.

Это было... странное. Костя хотел спросить, но Зинаида Матвеевна уже повернулась к себе, и из-за забора торчала только серая шаль.

Дедов дом пахнул. Не смертью — старостью. Газеты на столе. Чайник на плите. Валенки у порога. Как будто дед только что вышел и вот-вот вернётся. Не вернётся, конечно. Костя сумку поставил. На лавку сел.

Тишина.

Не та, что в городе — там гул под окнами, и тишина поддельная. Настоящая. Можно слышать, как в стенах дерево потрескивает, как ветер по крыше скребёт, как... ещё что-то. Костя прислушался. Звук откуда-то снизу. Или казалось — в три часа дня трудно разобраться.

Печь затопил. Чай нашёл — пакетики, спасибо деду хотя бы за это. Сидел, пил, смотрел: поле за домом. Белое, как в феврале положено, но не совсем. Метрах в ста земля чёрнела — круглая проплешина. Пять метров, может, шесть.

Голая. В феврале.

Думал: может, техногенное что-то. Коммуникации. Потом вспомнил — в Талице ни водопровода, ни прочей цивилизации. Только колодец да яма. Вот и всё.

Три столбика красили давно, краска облезла, один наклонился, но стоят. Помнит их с детства.

Дед говорил: туда не ходи.

Что-то отвечал мальчик, наверное. Дед: потому, мол, что я сказал. Классика, да. Костя не ходил — леса хватало, речка, чердак, кот Барсик. Столбики его не интересовали. Но сейчас — проплешина. Земля в феврале тёплая. Это неправильно.

Оделся. Вышел.

Мороз. Градусов пятнадцать, может, двадцать. Снег под ногами хрустит нормально. До края дошёл минут за пять. Стал. Перчатку стянул.

Потрогал.

Тепло.

Не чуть-чуть — по-настоящему. Как если бы обогреватель там работал. Двадцать пять, тридцать градусов. После мороза это ощущалось резко, больно почти. Костя руку отдёрнул. Потом снова. Земля — мягкая, влажная, рыхлая, как огород в мае. И пахла. Чем-то... сладковато-душным. Не гнилью — другим. Чем-то, для чего слова нет, но от чего внутри что-то сцепилось; не в груди — ниже, в животе, как перед дракой. Отошёл.

Вечером пришла Зинаида Матвеевна. Огурцов банку, буханку хлеба принесла. Костя про проплешину спросил.

Она села. Помолчала — долго так молчала, что он уж решил: не услышала.

— Скотомогильник, — сказала. — До войны. Стадо пало. Закопали. Столбики — они для того.

— Скотомогильник?

— Сибирская язва, Костенька. Споры не умирают. Сто лет в земле лежат — и живые.

Это слово Костя знал. Как городской человек знает: болезнь какая-то, биооружие из девяностых, далеко, не здесь. Не под окнами.

— Раньше всё мёрзлое было. Крепко. — Зинаида Матвеевна ладони потёрла. — А два года как...

Не договорила. Повторила вместо этого:

— Окна в задней комнате не открывай.

Костя не стал уточнять. Что-то в голосе — не страх, а привычка к страху, вот это самое — отбило охоту спрашивать дальше.

Ночью спать не мог. Нормально, конечно: место новое, чужая уже кровать, тишина, которая давит. Лежал и в потолок пялился. Луна на стене прямоугольник кривой нарисовала.

Потом услышал.

Гул. Низко. На самой грани — не в ушах, а глубже, в грудине. Как мотор далеко работает, только не мотор. Ровный. Живой. Пульсирует. Костя лежит и думает: как дыхание. Вдох. Пауза. Выдох. Земля... земля дышит. Чувствует это сквозь пол, сквозь фундамент, всем телом. Или ему показалось. В три часа ночи всё показывается.

Но встал. К окну подошёл — переднему, не задний — и смотрит на поле.

Проплешина.

Днём — пять метров. Теперь — десять. Двенадцать, может. В темноте не разобрать, но видно: край отступил. Земля — тёмная, блестящая, мокрая — расползалась. Над ней пар поднимался. Лёгкий, белёсый, в лунном свете видимый; стелился по снегу и таял.

Костя стоит и думает: неправильно это. Тепло в сибирском феврале. Проплешина растёт. Столбики скотомогильника. Споры. Сто лет в земле. Не умирают.

Нужно уезжать. С утра. Первый лесовоз. Дом — к чёрту, вещи — к чёрту.

Лёг. Гул не прекратился. Ровный, утробный. Земля дышала.

Спал под утро. Проснулся от стука.

Зинаида Матвеевна у двери. Бледная.

— Козы. Обе сдохли за ночь. Чёрные пятна на шкуре.

Костя смотрит и чувствует: что-то мерзкое — холодное, жидкое — ползёт вниз по позвоночнику. Не от мороза. Изнутри. Чёрные пятна. Он не знает точно, что это, но тело знает. Что-то древнее, дочеловеческое, то, что раньше людей к хищникам бегало, даже не видя их.

— Надо звонить в МЧС, — сказал Костя.

— Связь третий день мертва. Вышка, должно быть.

Конечно. Костя телефон достал: ноль делений.

Оделся. Вышел.

Проплешина — двадцать метров. Ближайший столбик наклонился сильнее, земля под ним просела, яма образовалась — метра три глубины, не больше. Оттуда пар идёт и запах. Сладковатый. Костя нос рукавом зажал.

В яме что-то блестело.

Не подходил.

Развернулся. К дому пошёл. Сумку собрал быстро — не разбирая, запихивая. Ключ Зинаиде Матвеевне оставил.

— Пойдёмте со мной. На трассу. Уедем отсюда.

Она головой покачала.

— Козы. Михалыч не ходит. Не брошу.

Хотел спорить, но в глаза ей посмотрел — и не стал. Там не было страха. Было другое. Привычка. Въелась так, что стала лицом. Люди, что рядом с бездной живут, в неё не смотрят. Просто живут. Рядом.

Ушёл. Два километра до трассы. Снег хрустит. Мороз обычный февральский, если не оборачиваться.

На полпути всё же обернулся.

Над Талицей облако пара висело. Белое. Плотное. Поднималось от поля и расползалось в тишине — медленно, равномерно, как дыхание чего-то огромного, что под землёй сто лет прождало и наконец проснулось.

Костя отвернулся. Пошёл быстрее.

Лесовоз поймал через полтора часа. Водитель — другой, не тот — посмотрел и спросил:

— Из Талицы, да?

— Да.

— Земля дышит?

Костя уставился.

— Вы знаете?

— Все знают, — сказал водитель. Передачу включил. Лесовоз рвануло и пополз. — Второй год уже. Мёрзлота тает. Скотомогильники открываются. По всему округу. Талица, Сосновка, Берёзовое. Четыре штуки, что известно.

Четыре.

— И что делают?

Пожал плечами.

— А что сделаешь.

Костя ехал и смотрел в окно. Поля белые. Лес. Небо — низко, ватное, серое. Обычная Сибирь. Обычная зима. И где-то под ней, под этим чистым снегом, под слоем земли, что перестала быть мёрзлой, — споры. Миллиарды. Сто лет. Двести. Ждали. Земля их держала.

Теперь — перестала.

Телефон достал. Одно деление. Набрал МЧС.

Гудки.

Гудки.

Гудки.

Никто.