Униженные и оскорблённые: Десять лет спустя

Часть первая. Встреча

Прошло десять лет с тех событий, что навсегда изменили мою жизнь. Я, Иван Петрович, доживал свои дни в маленькой комнатке на Васильевском острове, забытый всеми, кроме немногих верных друзей. Литературные мои труды давно уже не приносили ни славы, ни денег, а чахотка, подточившая моё здоровье ещё в молодости, теперь окончательно овладела моим телом.

В ту осень, особенно промозглую и тёмную, я слёг окончательно. Добрый доктор Крестьян Иванович, всё ещё навещавший меня по старой памяти, настоял на моём переводе в больницу для бедных на Выборгской стороне. «Там за вами присмотрят, голубчик, — говорил он, качая седой головой, — а здесь вы просто пропадёте в одиночестве».

Больница эта, содержавшаяся на пожертвования благотворителей, представляла собой длинное серое здание с высокими потолками и узкими окнами. Палаты были переполнены страждущими всех сословий, объединёнными общей бедой — нищетой и болезнью. Сёстры милосердия, молодые женщины в тёмных платьях и белых передниках, неустанно сновали между койками, облегчая страдания умирающих.

Одна из них привлекла моё внимание с первого же дня. Невысокая, худенькая, с бледным лицом и огромными тёмными глазами, она двигалась бесшумно, словно тень. Что-то неуловимо знакомое было в её облике, в том, как она склоняла голову, слушая бред горячечных больных, в её тонких руках, поправлявших подушки с какой-то особенной нежностью.

— Как зовут эту сестру? — спросил я у санитара, дюжего мужика с добродушным лицом.

— Елена Николаевна, — ответил он. — Уж года три как при больнице. Сирота, сказывают, из благородных, да только судьба её не пожалела. Все её любят — и больные, и доктора. Ангел, а не человек.

Елена... Нелли... Сердце моё сжалось от внезапной догадки. Неужели это она — та самая девочка, которую я когда-то спас от Бубновой, которую полюбил как родную дочь?

Несколько дней я наблюдал за ней издали, не решаясь заговорить. Она изменилась — выросла, возмужала, — но в глубине её глаз я узнавал всё тот же затаённый страх, ту же недетскую печаль, что когда-то поразили меня в маленькой Нелли.

Однажды вечером, когда больница погрузилась в полумрак и только масляные лампы бросали дрожащие тени на стены, она подошла к моей койке.

— Вам нужно что-нибудь? — спросила она тихо.

Я посмотрел ей в лицо — и она узнала меня. Вижу, как изменилось её выражение, как дрогнули губы.

— Иван Петрович... — прошептала она. — Неужели вы?

— Нелли, дитя моё...

Она опустилась на край моей койки и заплакала — беззвучно, как плачут люди, привыкшие скрывать свои слёзы от мира.

Часть вторая. Исповедь

В последующие недели мы виделись каждый день. Нелли приходила ко мне в свободные минуты, и мы говорили — о прошлом, о настоящем, о тех, кого уже нет с нами.

Она рассказала мне свою историю. После смерти Наташиного отца, старика Ихменева, она осталась жить с Наташей и Алёшей. Но счастье их было недолгим. Алёша, так и не повзрослевший душой, запутался в долгах и однажды ночью бежал за границу, оставив Наташу с маленьким ребёнком. Наташа не пережила этого удара — она угасла за несколько месяцев, и Нелли снова осталась одна на свете.

— Я могла бы озлобиться, — говорила она, глядя в окно на серое петербургское небо. — Могла бы возненавидеть весь мир, как когда-то ненавидела. Но я вспомнила вас, Иван Петрович, вспомнила вашу доброту, и поняла: если в мире есть хоть один добрый человек, значит, мир стоит того, чтобы жить.

— И ты пошла в сёстры милосердия?

— Да. Я хотела помогать тем, кто страдает. Я знаю, что такое боль, знаю, что такое одиночество. И если я могу хоть немного облегчить чьи-то страдания, значит, моя жизнь не напрасна.

Я смотрел на неё и думал: вот она, та самая гордая, непримиримая Нелли, которая когда-то не хотела простить своего деда, не хотела принять ничьей помощи. Как изменило её время, как смягчило её сердце!

— А ты простила? — спросил я однажды. — Простила своего отца, князя Валковского?

Она долго молчала.

— Я научилась не ненавидеть, — ответила она наконец. — Это не прощение, но это всё, что я могу. Ненависть разрушает того, кто ненавидит. Я слишком долго несла в себе эту тяжесть.

Часть третья. Последние дни

Моя болезнь прогрессировала. Доктора качали головами, и я сам понимал, что дни мои сочтены. Но странное дело — я не боялся смерти. Рядом была Нелли, и её присутствие наполняло мои последние дни каким-то тихим светом.

Она читала мне вслух — мои собственные сочинения, те самые, что я писал когда-то с таким жаром, с такой верой в силу слова. Слушая её голос, я думал: может быть, в этом и есть смысл жизни писателя — не в славе, не в признании, а в том, что твои слова находят отклик хотя бы в одном сердце.

— Нелли, — сказал я однажды, — я хочу, чтобы ты знала: встреча с тобой была одним из главных событий моей жизни. Ты научила меня тому, что настоящая любовь не требует ничего взамен.

Она сжала мою руку.

— А вы научили меня, что в мире есть добро. Что не все люди жестоки и эгоистичны. Это знание спасло меня, Иван Петрович.

В ту ночь мне приснился странный сон. Я видел всех, кого любил и потерял: Наташу, её отца, мою бедную мать. Они стояли в каком-то светлом месте и улыбались мне, и я понял, что скоро присоединюсь к ним.

Когда я проснулся, за окном уже светало. Нелли сидела рядом, держа меня за руку. Она не спала всю ночь.

— Спасибо тебе, — прошептал я.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб — так, как когда-то я целовал её, маленькую, больную, напуганную девочку.

Эпилог

Иван Петрович скончался через три дня, тихо и мирно, во сне. Елена Николаевна сама закрыла ему глаза и прочитала над ним молитву.

Она продолжала служить в больнице ещё много лет, до самой своей смерти. Те, кто знал её, говорили, что она была святой — не в церковном смысле, а в том единственном, который имеет значение: она любила людей и отдавала им всю себя, ничего не требуя взамен.

На её могиле, рядом с могилой Ивана Петровича, стоит простой деревянный крест. Надпись на нём гласит: «Елена Николаевна. Сестра милосердия». И ниже, едва различимые буквы: «Нелли».

Кто-то из бывших пациентов, помнивших её доброту, приносит иногда на могилу полевые цветы. И когда ветер шелестит в листве старых лип, кажется, что две души — писателя и сироты, нашедшие друг друга в этом жестоком мире, — наконец обрели покой.